Самый счастливый день жизни

Сегодня черт-знает-какой день черт-знает-какого месяца. Я давно уже сбилась со счета в этом сумасшедшем мире. По привычке с утра ставлю турку с кофе на плиту, чайник закипает на соседней конфорке, бубня свою привычную песенку. Видимо, он сам недоволен, что его так рано подняли и заставили греть воду для чая, к которому я даже не притронусь. Всё с утра делается машинально. Всё по привычке. Забавно, я уже около двух месяцев не пью чай, а руки всё равно тянутся к чайнику и будят его каждое черт-знает-какое утро. Если сказать открыто, то никто уже в этом мире не пьет чай, да и с сельскохозяйственной продукцией в мире стало крайне тяжело, а всё потому что Земля решила нас убить. Да-да, когда-то же это должно было произойти, верно? Мы стали слишком самоуверенными и якобы самостоятельными детьми природы, а поэтому та самая природа и решила поставить нас на место. И вернуть обратно в колыбель жизни, где мы, возможно, никогда больше не родимся. Горячий кофе как обычно обжигает кончик языка, который уже давно из-за этих утренних кофейных процедур ничего не чувствует. В голове, как утренняя, не очень добрая сказка, рождаются картины недалекого прошлого, где с утра тебя и правда волновал только не до конца остывший кофе. Но всё резко изменилось и теперь мы вынуждены каждый день, с его начала и до конца, заполнять свои головы доверху крепчайшим страхом. Всё началось с обычной болезни, которую принесли жуки и прочая жуть, поедающая наши только подрастающие запасы чая, зерна, овощей и проч. Эти насекомые словно взялись неоткуда, никто не рассказал нам почему они стали переносить эту странную болезнь, никто не сказал нам, что сельскохозяйственные угодья уничтожались тысячами и тысячами вредителей. Никто не сказал нам, что выращенные, не убитые до конца этими насекомыми, продукты нельзя есть. В них оставался этот вирус, этот яд в чертовых убийственных количествах для человека. Заголовки газет кричали о сотнях и тысячах погибших. Телевидение и радио делали тоже самое, но никто даже не попытался нам запретить что-то есть, никто якобы совершенно ничего не знал, все просто ждали. Вы знаете что такое страх? Нет, не минутный, часовой или однодневный. Тот страх, который впитывается в тебя многие-многие дни. Он липкий, как пот, выступающий на лбу при просмотре фильма ужасов, он постоянный, как нужда или голод. Он въедается в каждую клеточку твоего тела, он не дает жить, шепчет тебе: "Да, ты будешь следующей, сегодня или завтра умрут твои близкие, а потом и ты". Я хотела бы описать точнее, но когда твоя жизнь заполнена животным страхом до краев несколько месяцев, ты просто не понимаешь как это - жить без него. Истерики и нервные срывы становятся серым будничным и вполне естественным происходящим. Люди, падающие на улицах замертво, перестают пугать, теперь и это привычно как утренний кофе. Смерть стала для нас привычкой, а чувство приближающейся гибели живёт в каждом человеке, нервно дыша ему в затылок, вторя вместе со страхом: "Ты следующий". Но когда нам сообщили, что все продукты растительного происхождения, выращенные вне теплиц, опасны, когда изъяли партии продуктов из магазинов, заводов, счет смертей уже шёл на миллионы. Крематории работали ночью и днем почти без перерывов. Эту эпидемию, это всеобщее отравление можно было бы назвать чумой современного мира. Нас просто уничтожали, как вредителей, как каких-то насекомых. Людей выкашивало городами, селами, деревнями, семьями. Первый месяц этой всемирной катастрофы был наполнен болью и трауром, я и сейчас не понимаю почему ещё живу. Мне кажется, что существование должно быть для каких-то людей или какой-то цели, в крайнем случае нужно иметь домашнее животное, чтобы жить для него. Но когда все твои близкие умирали у тебя на глазах, когда ты часами проводил время, лежа на их могилах, задавая единственный вопрос: "Почему это происходит?", ты понимал всю тщетность своего существования. Тебе больше не для кого жить. Значит, ты больше не боялся смерти. Может, поэтому нас, оставшихся в живых пять миллионов счастливчиков, обошла смерть? Потому что мы её больше не боимся? Правительство, которое пыталось бороться с этой ужасающей болезнью, пошло на решительные меры. Эти насекомые оказались неимоверно живучими, при всём этом они могли кусать людей в качестве самозащиты. Видимо, в их клыках содержался яд, я точно не знаю, мне ведь ничего не рассказали. Никому не рассказали. Просто в один такой же угрюмый и омытый слезами день по городам начали разносится голосовые предупреждения. Это звучало примерно так: мужчина с железным голосом, словно его и не трогает весь этот Армагеддон, заявил нам, что все те, кто живет в радиусе пятидесяти километров от произрастания с/х угодий, должны немедленно убираться оттуда, потому что сегодня начнется "ядерная дезинсекция". В народе эту операцию назвали "зачистка". Те, кто уже был болен, не смогли бы переселиться в безопасные районы, значит и они погибнут. Я помню, словно это было не месяц назад, а вчера, как хватала в спешке чемоданы, документы, деньги, которые уже ни черта не стоили, как я последний раз плакала на могиле у своих близких, как нас эвакуировали в тесном автобусе. И сирены. Их пронзающий вой, который резал барабанные перепонки. Осознание, что ты уже ничего не вернешь, что нужно жить дальше. Горечь стояла во рту, а глаза наполнялись солёной кислотой. Я понимала тогда, что судьба человечества предопределена, как и тех насекомых, как и тех людей, которых мы оставили умирать вместе с ними. Мы убийцы. Тщеславные ублюдки. Мы сами докатились до этого. Мы заслуживаем такой смерти. Сделав последний глоток кофе, я оставляю кружку на столе и ухожу в прихожую, словно, когда я вернусь, то обязательно выпью ещё кофе или добью себя уже наконец воспоминаниями, но нет. Я-то знаю что сегодня за день. И я знаю, что эта кружка кофе была моей предсмертной трапезой, последним желанием. Сегодня, в это утро, я могла бы делать всё, что угодно, ведь я точно знаю, что после полудня уже ничего и никого не будет. Но когда ты понимаешь, что конец близок, когда ты знаешь во сколько произойдет твоя смерть - всё это теряет смысл. Мы просто все ждем конца. Сегодня солнечно, поэтому я обхожусь без куртки и через несколько минут уже выхожу на лестничную площадку. Неторопливые шаги вниз, незакрытая дверь. После начала конца, то есть начала всей этой болезни люди стали бережнее относиться друг к другу, прекратились разбои и нападения, не было и краж. Мы больше не запирали двери в квартиры и магазины, у нас не было денег, а поэтому у каждого было ровно столько сколько было и у другого. Мы были равны. Люди стали вспоминать что такое сочувствие, трепетное отношение, настоящая любовь. Почему самые простые истины доходят до нас только при осознании скорой смерти? И, нет, я не прошу второго шанса для человечества. Всё когда-то должно кончаться, а перед настоящим концом обязательно должно быть озарение, не правда ли? Все истины лежат на дне колодца. Я останавливаюсь в дверном проеме подъезда и, не выходя на улицу, наблюдаю за чистым голубым небом. Стояла полная и звенящая тишина, не было даже ветра. Все знали что будет сегодня, но никто не отходил от домов дальше, чем на несколько метров. Никто не плакал, никто не боялся. Все просто ждали конца. Сегодня был последний день "зачистки". Людям не удалось справиться с болезнью и кто-то решил уничтожить всё и сразу. Жаль, не мы это решали, хотя, я уже давно жду смерти. Сегодня, ровно в 12.50 по Гринвичу ядерные ракеты (звучит лучше, чем бомбы) убьют всё живое, находящееся на Земле, ибо смерть есть жизнь. Они непрерывны и перетекают друг в друга. Пока существует одно существует и второе. Мы даем право кому-то на новую жизнь, мы даем им право не идти по нашим тщеславным и эгоистичным путям. Я надеюсь, что мы правильно делаем. Я слышу шаги позади себя и негромкое "кхм". Обернувшись, я увидела моего соседа, которой улыбался самой безнадежной улыбкой в мире. - Мы не смогли себя спасти, - прошептал он, поднимая глаза к потолку, не желая плакать. - Глупости, - отрезала я и шагнула к нему в объятия, утыкаясь носом в его грудь, - это самый счастливый день нашей жизни, Майк, понимаешь? - Да, - выдохнул он. Воздух разрезал громкий вой сирены, а затем и всё такой же бесстрастный, металлический голос мужчины оповестил нас: - Вы видите это солнце в последний раз. Мы с соседом сделали несколько шагов вперед, на улицу, и подняли головы вверх. По чистой глади неба, чем-то напоминающего океан, который я сотни раз видела, скользила, словно небольшой парусник, белая ракета. - Не закрывай глаза, - шепнул мне Майк. На что я отрицательно покачала головой. "Никогда".