Невидимая связь

Луссурия редко смущался, редко пытался сжаться в комок и выиграть для себя немного минуток, отодвинуть час, скажем так, расправы на еще какой-то временной отрезок. Он предпочитал говорить все сразу, всю правду, какой бы горькой она не была, глядя прямо в глаза, ничуть не показывая своей жалости или негодования. По крайней мере тогда, когда он вываливает новости на бедную голову своего собеседника. А тут Солнце не то что бы растерялся, нет, он попросту пожалело о том, что взял на себя, как оказалось, очень сложную миссию. Язык не поворачивался говорить такое мечнику, который на своем хребте порой тащил всю Варию. Луссурия не желал ничего произносить, но кто его теперь спросит – хочет он или нет. Суперби за несколько месяцев привык к одиночеству и молчанию. Он лежал на кровати, подперев рукой голову, смотрел в потолок, о чем-то отчужденно думал и чуть заметно шевелил губами. Комок в горле застрял, внутри, на уровне груди, что-то неумолимо сжалось. Луссурии хотелось сбросить с себя этот камень, который он сам согласился взвалить на себя. Нужно было сказать мечнику все, не нужно растягивать время, но Луссурия упорно молчал и даже не глядел на Скуало. Он думал – все просто, ничего такого, а на деле действие оказалось буквально невыполнимым. - Что же ты молчишь, а? – вдруг произнес Суперби. Мужчина вздрогнул от неожиданности и чуть не уронил стакан, который держал все еще в руках, воду из которого он давно выпил. Голос капитана изменился, настолько изменился, что Луссурия почувствовал себя виноватым. Как будто бы все сделал он: придумал фиктивную смерть Суперби, отправил его за тридевять земель, отрезал от мира, а что самое противное – от любимой женщины; выгнал из Варии. - Я… В горле что-то пересохло, - ответил лишь Луссурия и отправился за водой. Он намеренно делал все медленно: ставил стакан на стол, лил воду в него, подносил емкость ко рту и жадно размеренно пил жидкость. Так не могло продолжаться вечно, поэтому, собравшись с остатками сил и воли, Луссурия вновь появился в поле зрения Скуало. Тот уже стоял около окна и напряженно вглядывался в прохожих. - Что же ты хочешь мне сказать, а? Просто так самый адекватный человек в нашей организации не стал бы вести себя, как робкий мальчуган, который боится признаться в какой-то оплошности, невероятно его коробившей. – Фраза прозвучала несвойственная Скуало. Лусс это понял и вздохнул. Он винил себя и только себя, думал, что если бы он придумал какой-то способ, который не повлек за собой такие прискорбные последствия, то всего этого не было. Ему не пришлось бы чувствовать себя таким жалким и равнодушным. - Тут такое дело, - пробормотал мужчина и замолк. Его руки сжались в кулаки. Скуало повернулся и требовательно уставился на Солнце. – Ты свободен. – Скуало удивленно поднял бровки вверх, коснулся затылка, почесал его. Радоваться мешала одна простая мысль – если бы новость не носила негативный характер, Луссурия не мялся бы столько времени, а рассказал бы ему все сразу же, слова вылетали бы, как из пулемета. - То есть я могу, наконец-то, на полных законных основаниях вернуться к своей обычной жизни? – спросил Суперби и сел напротив Лусса. Тот предпочел бы провалиться сквозь землю и спрятаться в первом попавшемся домике, проорав, что он так играть не хочет. Ну где это видано, а? Ему никогда не было так сложно и неприятно. Чуть ли не первый раз в жизни слова отказывались находиться, а в голову лезли поганые мыслишки, граничащие с трусостью и третьесортным желанием спихнуть это действие на кого-нибудь другого. Солнце закусил губу и коснулся солнцезащитных очков, благо они скрывали его взгляд, в данный момент совершенно потухший и невероятно грустный. - Не совсем, - наконец пробормотал он. - Что-то мне это не нравится, причем так не нравится, что я готов поспорить с тем, что новость, которую ты силишься сказать, меня отнюдь не обрадует и не приведет в состояние эйфории. – Вдруг его лицо побелело, руки схватились за обивку кресла, сжимая ее, что есть силы в могучем теле. – Что-то с Такеши? Она выходит замуж? Она погибла? – Суперби напряженно ожидал ответа, строя самые разнообразные предположения, тем самым себя накручивая. Если бы не воспоминания о Такеши, то он бы, верно, сошел с ума. Та любовь, которая теплилась в его душе, помогала ему существовать на этом белом свете, все еще во что-то верить и надеяться. Он заставил даже принести ему фотографии Ямамото. Часами глядя на них, он забывал о своем положении, забывал о своем нахождении и о том, что его на свете-то, по сути, чисто официально, не существует. Он держался, ожидая happy end, который позволил бы вернуться к своим прямым и горячо любимым обязанностям киллера и зама Занзаса; который позволил бы ему увидеть Такеши. В живую. Увидеть ее смех, ее лицо, коснуться ее кожи и поцеловать. - С Такеши, насколько я знаю, все нормально. – Он не стал говорить ему то, что она места все еще себе не находит, ищет его, пыталась недавно выдавить что-то из Маммона за деньги. У Аркобалено хватило ума забрать деньги и ничего ровным счетом не сказать, дабы больше неповадно было. – Принеси свою варийскую форму сюда, пожалуйста. Когда мужчина исполнил просьбу Лусса, Солнце схватил одежду и сложил ее в специально приготовленный пакет. У Суперби отвисла челюсть, такой наглости он от Луссурии не ожидал. Брать его форму и пихать в какой-то грязный мешок – вверх невоспитанности! Надо покончить с этим делом раз и навсегда. Надо сказать все и уйти. Навсегда уйти из жизни этого человека. Казалось, голову отрубить самому себе легче, нежели сделать это – сделать то, за что он будет корить себя всю жизнь. Может, если бы он не согласился, то Бельфегор уговорил бы мечника сделать пластическую операцию, благо денег куры не клюют. Тогда Скуало остался бы в Варии, тогда ему не пришлось бы уходить. - Ты больше не часть Варии, Скуало Суперби, - произнес подавленно Лусс, как не пытался он сказать все ровно, равнодушно – бесполезно. Излишние чувства не к месту. – Отныне ты сам по себе, можешь идти туда, куда захочешь, жить там, куда позовут. Отныне ты в свободном плаванье. Вария за тебя не отвечает, и ты к ней не имеешь никакого отношения. – Эти слова казались мужчине донельзя жесткими и неправильными. Может, следовало все преподнести по-другому? Однако сделанного не воротишь. Суперби потерянно глядел на Лусса, не зная, что и думать. Если это шутка, то совсем-совсем не смешная, если это правда, то сейчас, верно, Земля взорвется, ибо это не может быть правдой! Его не могут выгнать из места, где он проработал лучшие свои молодые годы. Он шел бок о бок с Занзасом столько лет, что волосы дыбом встают. Он столько терпел это мрачного мужчину, столько лет пытался навести везде порядок и столько времени убил на эту чертову деятельность мафиози, сто пятьсот раз помогал всем, и ему помогали вылезти из окружения, из логова противников, из самой настоящей пятой точки – после всего этого его смеют выгонять, как ненужную собаку?! Да не может такого быть! Это же самое настоящее предательство! - Что, прости? – пробормотал мужчина севшим голосом. Он не хотел верить, он отдал бы все, что у него было для того, чтобы все оказалось наглым и беспардонным враньем. - Твой уход из Варии – единственный выход из создавшегося положения. Так будет лучше, - продолжил Лусс, - для Варии, для нас всех, варийцев. Даже для тебя. Ты сам заварил всю эту кашу, поэтому мы не можем рисковать огромным количеством жизней ради твоей безопасности. Понимаешь, все настолько сложно, что глупо, можно сказать, бросаться в одну крайность. Не вини нас за такое решение, себя не вини. Попытайся выжить и прожить замечательную жизнь. – Луссурия попытался улыбнуться. – Мы от всей души желаем тебе удачи. – Слова казались жалкими и пустыми. Ему казалось, что он гвозди вбивает в Скуало, а тот даже не сопротивляется, смотрит на него без всякой боязни, убежденный в том, что уж он-то, Луссурия, не сделает больно. Мужчина чувствовал себя последней сволочью, чувствовал себя червяком, из вредности съевшим все яблоко, предназначенное совершенно для иных целей, не для его живота. Луссурия ожидал криков, неприличных жестов, нецензурную брань, быстрые и жесткие движения, направленные на уничтожение мебели. Он ожидал всего, кроме молчания. Ему нечего было больше добавить, а Скуало не проронил ни звука – таким образом молчание главенствовало в этом помещении. Луссурия ушел, оставив на столе немного денег на первое время. Солнце не мог больше выносить взгляда Суперби, его присутствия, отзывавшегося в нем волнами тупой боли. Мужчина сто раз пожалел о том бремени, которое он самовольно на себя накликал. До чего же жизнь не справедлива! Скуало сидел в кресле не двигаясь. Он как будто застрял на тех моментах, где Луссурия толкает свою самую длинную речь в сегодняшнем разговоре. Каждое слово отпечатывалось в мыслях с помощью раскаленного железа, прожигающего плоть до самого мяса, каждое предложение, несомненно, было чистой, непоколебимой и до жути горькой правдой. Его как будто бы поставили лицом к стене и стреляли по этой стене то ли специально, то ли просто так в него не попадая. Каждую секунду он ждал чего-то резкого, что раскурочило бы ему сердце, пронзило череп и прошло через мозг. Он ждал невиданной боли, отозвавшейся в каждой клеточке его тела. И вот холодные мужские кисти дрогнули.