Маковое поле

Воздух дрожал и плавился от дневной жары, переливался мёдом, гудел от мошкары. В глубине сада оглушительно, до звона в ушах, надрывались цикады. Итачи лежал на веранде, в густой красноватой тени, и наблюдал, как Наруто бродит вдоль посыпанных мелким белым песком дорожек, приминая босыми ногами траву – упруго-сочную. Выхватывал взглядом то костистые запястья, будто вытесанные мастером из золотистого дерева, то подвижные пальцы с мозолистыми костяшками; то рельефные икры, на которых виднелись разводы от грязи и прилипшие травинки, то родинку на коленке, то мерцающие капли воды в пупке. Никак не удавалось охватить всю фигуру разом. Сквозь вымоченные насквозь бриджи, облепившие крепкую, по-мальчишески круглую задницу и раскачанные на тренировках бёдра, проступали очертания мышц: тонкий юношеский жирок на сухощавых, чётко вылепленных природой, выточенных многими тренировками и боями мускулах. Итачи пока не мог угадать: вытянется ли Наруто и пойдёт в отца или даже заматереет, почти как Джирайя, а может, будет гибким и яростным, как кицуне – в материнскую линию. Пока Наруто юн и полностью неоформлен, баланс инь и ян в нём удивителен, прекрасен и гармоничен, для Итачи это зыбкая и неоспаримая красота подобна катону или Вечному шарингану. На-ру-то. Три простых слога, шесть букв: упругая «н», от которой так удобно отталкиваться, звонкая «а», раскатистая, рычащая «р», гибкая «у», твёрдая, короткая «т», снова гласная, «о» – как выдох. «Узумаки» не только значит, но и звучит как «водоворот». Затягивает в себя, за собой. В этом весь он. Фурин, висящий под крышей, молчал. Тот, кто нынче был олицетворением ветра, замер, приложив ладонь козырьком ко лбу, и всматривался в ослеплённое солнцем небо. Под мокрой тканью бриджей угадывалась кромка простых хлопковых трусов, которые Наруто бездумно поправлял, оттягивая вместе со штанинами за шов меж ягодицами. Итачи рассмеялся и облизал губы. Шея под волосами прела, но если поднять и подколоть их шпилькой, то будет потеть затылок. От духоты пылало лицо, навязчиво зудел кончик носа, а в груди застрял и давил влажный ком. Между охлаждающим дзюцу и горячим чаем он всегда выбирал второе. Обжигающий глоток, будто струя катона, прокатился от горла к животу, расплескался внутри огненным жаром, и температура снаружи стала терпимей. Мысли текли вяло, тонули в полудрёме и ленивом довольстве. Итачи перебросил волосы на другую сторону, вздохнул – кимоно всё так же липло к спине, от пота чесалось под коленями, а возбуждение медленно нарастало, несмотря на сонливость и неясную тревогу. Под веками царила слепящая розоватая темнота и нечёткий силуэт Наруто в ней. Его имя невозможно было катать во рту, оно спрыгивало с языка, как маленький упругий мячик. На-ру-то. Итачи нравилось смотреть, как он движется, как дерётся, как неловко, шутливо отмахивается от тумаков Сакуры. Нравилось слушать его голос – резкий и громкий, звенящий в воздухе, как маленький гонг. А поутру – хриплый, иногда капризный или переходящий в смех, от которого в животе теплело. Нравилось ловить губами выгоревшие до желтизны ресницы и улыбаться в ответ. Он не знал, что именно с ним произошло. Пытался отыскать среди снимков памяти первый, нужный, и не мог. Помнил их последнюю встречу во время четвёртой войны как чёрно-белое фото. Мальчишку с чумазым лицом, неэкономными движениями, упрямого и отчаянного, того кто сражался против него, а потом плечом к плечу. Всё ещё чутка эгоистичного, но уже достаточно сильного, чтобы до конца пройти свой путь. На-ру-то. ... Однажды он проснулся сумрачным утром на измятом футоне. В полосе света, падающего из раздвинутых седзи, над рыже-красными маками кружились золотые мошки. От яркого, почти слепящего цвета и от аромата, густого и резковатого, мигом повело голову, болью-леской потянуло виски. Итачи уткнулся лицом в подушку, зажмурился и только тогда ощутил, что через него перекинута жилистая мальчишеская рука. Наруто время поймало в силки. Он, как высеченное на горе почёта лицо, оставался вечным семнадцатилетним генином, обожжённым солнцем и обветренным, с единственной морщинкой между бровей. Разве что не таким скучно-суровым. Приличия требовали запечатлеть для потомков спокойное величие, а не живую дерзкую улыбку и хулиганистый взгляд. От Итачи уже давно никто и ничего не требовал и не ждал. ... Бочка с водой у калитки либо пустовала в такую жару, либо её запруживали головастики. Саске часто ругался, когда подходил к ней, Мадара, наплевав на всё, черпал воду старым растрескавшимся ковшом и с наслаждением пил, проливая на себя. Иногда морщился и выплёвывал живность. А вот Обито так и обходил их дом стороной. Иногда Итачи думал: всё это иллюзия. Последний сон, растянутый в бесконечности, который показывает мозг умирающему. А потом ещё один, и ещё. Здесь тонко и навязчиво пахло плесенью, бередя смутную грусть, похожую на ностальгию по забытому; не замолкая, пели цикады, а Наруто рассказывал сказки, или весело насвистывал песни из квартала красных фонарей, когда натирал мочалкой ему спину, или неуклюже лез целоваться, перегнувшись через стол и опрокинув несколько чашек. Дни нанизывались на жемчужную нить, воспоминания тускнели, а тоска размывалась, как въевшееся в ткань ржавой кровью пятно, залитое водой. Но ему всё нравилось. За мир вокруг, которого он так ждал, ради которого стольким пожертвовал, можно было многое простить. И, наконец, отдохнуть. На-ру-то. Итачи нравилось с ним спорить и ощущать себя неправым там, где, казалось, его точка зрения была единственной верной. Словно промывал рану – саднило и ныло, но давало надежду на спасение. Итачи нравилось с ним молчать. Молчание не было тяжёлым или тоскливым, ведь он был не один и не одинок. Итачи нравилось его слушать. Голос всего мира. В нём переплетались, как в колыбельной, его мечты и надежды. Там был его брат, живой и счастливый, нашедший своё место и простивший. Иногда в Наруто просыпался Курама, и тогда его глаза становились похожи на маки. Алые лепестки и чёрный зрачок-коробочка со зреющими семенами. Может, новые сны, или новые иллюзии, или… На-ру-то. Мудрость этого мира щеголяла по-детски стёртыми коленями и локтями, потрескавшимися стоптанными пятками, носила вечно чем-то заляпанные штаны и мягкие, застиранные футболки. Они пахли кондиционером, чуть скисшим молоком, потом и раменом. Итачи нравилось зарыться в футболку носом, смять уютную, разношенную ткань, и – дёрнуть Наруто на себя, обхватывая за бёдра, зная: его всё ещё надо вести и наставлять. А он будет пихаться, ворчать и сорвано дышать сквозь стиснутые зубы, по-звериному лизаться или вздыхать. Волосы Наруто никогда не пахли солнцем, лишь холодным ветром и недовыветрившейся гарью. Но на самом деле так тянуло от волос Итачи, это он ещё смутно понимал. Или помнил?.. Сухой запах остывшего пепла. Химический и резкий – лекарств. Сырой – плесени. Запахи окружали Итачи. Аромат цветов и нагретой зелени смешивался с запахом раскалённого камня, старого дерева и железа – простой, но особенный коктейль, как лечебная настойка покойной тётушки Уручи. А из-под веранды едва уловимо тянуло плесенью: Итачи помнил эту тяжелую затхлость с малых лет, даже жаркое лето не могло её вытравить. В затяжные дожди она протягивала тонкие руки внутрь дома, и казалось по-своему ироничным то, что клан с огненной стихией уступал территорию сырости. Было в этом нечто символичное. Болезнь-плесень до сих пор червоточиной сидела в лёгких Итачи, поэтому он чувствовал эту вонь, когда другие теряли её в мешанине прочих. От неё было зябко даже в жару. На толстый ободок глиняной чашки сел шмель и затих. Итачи подставил ему палец, тот медленно переполз на него и тут же взлетел, исчезая в застывшем июньском полдне. На-ру-то. Солнечные лучи выжигали жёлтые, как подсолнухи, лохмы, слизывали с гладкой спины капли воды – всегда холодной, благодаря печати на деревянном скользком дне бочки, пахнущей тиной. Если Наруто и получал когда-то серьёзные раны, ни одного шрама на его коже – ровной, кисло-солёной даже на взгляд – не осталось. Итачи пробовал на вкус его пот, терпкий, как соевый соус. Наруто – рис, без него невозможно представить этот мир. А он сам, Учиха Итачи – скучные маринованные овощи. Тени в саду замерли, подобрав подолы и рукава, став почти незаметными. Отчаянно не хватало звука содзу: тихого журчания воды и перестука бамбука о камень. Мерный отсчёт вечности. Маленькая константа, цепочка точек, как ровно выложенная в саду галька. Итачи провёл по лицу ладонью, поморгал. Воспоминания выплёскивались, как вода из желоба бамбуковой трубки. Когда Наруто склонялся над Итачи облизать щеку, он забирался ладонями под одежду, гладил сильно, по-звериному вздымающиеся рёбра и бока, прочерчивал костяшками линию позвоночника и добирался до подвижных лопаток под тугими слоями мускулов и упругой шкуры не то человека, не то зверя, не то ками – Итачи не знал ответа или просто не хотел об этом думать. Наруто с утробным урчанием вскидывал подбородок, сжимал холодными коленями его бёдра, покачивался в такт лишь ему слышной мелодии, пока Итачи водил руками верх-вниз, от подмышек до поясницы. Ладони щекотал лёгкий невидимый пушок, сердце Наруто быстро колотилось в груди, под щекой Итачи, или это билось его собственное? Точно, оно. От любовного, телесного жара плавились кости, но это было лучше, чем жар офуро или горячих источников. Лицо неопрятно облепляла чёлка, в глазах темнело, а губы жгло чужое дыхание. Сочное, живое, с привкусом крови, мятной жвачки, древесной смолы и супа из пластмассовых стаканчиков. Наруто дышал ему в шею и тёрся об него, нетерпеливо вздрагивая и напрягаясь всем телом. Это нетерпение передавалось Итачи, и он притискивал Наруто к себе, дрожа от желания, покусывая то мягкую от испарины кожу шеи, то нежную мочку уха. Вылизывал языком отзывчивый вкусный рот, забирая улыбку и звонкий смех себе. И тонул, тонул в пронзительном синем взгляде, что был страшнее любого шарингана. Вжавшись щекой в плечо Наруто, Итачи кончал, захлёбываясь темнотой внутри себя, косной и прелой. Она выплёскивалась вслед за долгой сладкой судорогой, но душок плесени и ломота в висках всё равно оставались. – Ита-а-ачи! Итачи протянул руку, обвёл подушечками пальцев широкую линию скулы, по краю ушной раковины, дёрнул за прядь над ухом и надавил на губы, все в буроватой, как завядшие маки, бахроме из обветренной кожицы. Наруто поймал его пальцы языком, шутливо, но чувствительно прикусил. Оттолкнул руку и без слов надавил ладонью на грудь Итачи, вынуждая вновь опрокинуться на спину. Навис над ним. – Можно, можно, Итачи? Давно хочу сделать это, тебаё! Против света затенённые, как при Эдо Тенсее, белки глаз влажно мерцали, а радужка ярко сияла, состоящая из разных оттенков голубого и серого. Звенящий тёплый цвет. Водоворот. – Можно, – шёпотом ответил Итачи, а в горле сразу пересохло. Наруто наклонился, показал кончик языка, похожий на лепесток – и неторопливо, тягуче плавно облизал глаза, будто пробовал на вкус. От внешнего уголка – к внутреннему, упругим мясистым органом. Это походило на огненный поцелуй. Зрение поплыло от вязкой слюны, склера неприятно саднила — Итачи заморгал: мутная картинка была привычна, как и безотчётно всколыхнувшийся удушающий страх, который он бездумно подавил. Сердце билось где-то под челюстью, быстро, неуверенно-зло, мир вокруг распался на солнечные яркие блики и тёмные пятна. Наруто покачивался над ним, похожий на мохнатого шмеля в пыльце. Нет, как он не опознал сразу, это тонкий рыжий покров чакры вокруг него колыхался, едва заметный, он призрачными лапками трогал Итачи за щиколотки, ключицы и подбородок. В этих местах кожа ныла, как от ожога. Это и есть ожог, понял Итачи. Чакра по каналам потекла быстрее, пытаясь защитить, но прекратить эту пытку Итачи бы не стал просить. Боль была неприятной, но он доверял Наруто. Боль отрезвляла, и дурман, наползший туманом на мысли, медленно истлевал. На-ру-то. Голова закружилась, как тогда, первым утром в новом мире – знойный пряный аромат солнца и чакры, свежего пота и солоноватой густой смазки, душистых цветов и чёрной земли, зелёного чая с земляникой и сливками и едкой плесени смешались, накрыли коконом. Итачи покорно глотнул эту смесь, когда Наруто подался вперёд, припадая к яремной впадинке раскалённым языком, стискивая жёсткими и узкими ладонями его плечи. Непослушными пальцами Итачи взялся развязывать узел на оби, задыхаясь от слишком острых, слишком ярких —сверхощущений: близость Наруто в режиме биджу выкручивало его восприятие на самые высокие ноты, и самые невинные прикосновения, звуки, жесты становились чётче и глубже. Почти страшно, почти болезненно. С тихим шорохом тёрлась ткань о доски, липко – кожа о кожу, сухо шелестели волосы, едва уловимо покачивался язычок фурина, и тяжело дышал Наруто, выдыхая будто не воздух, а чакру. Капли чужого пота скатывались со спины и боков, мягко разбивались о грудь и живот Итачи, и сквозь него будто пропускали разряды тока. Налитый член Наруто упирался под рёбра влажной головкой, Итачи вздрагивал, ощущая пульсацию крови в чужом теле, как в своём. Навязчивый зуд в лёгких и гнилостный запах остались где-то далеко. Наруто мокро и широко вылизывал его ладони, и от одного этого Итачи готов был кончить. Рыжая чакра Курамы текла по телу, но уже не обжигала, пытаясь проникнуть в каждый сокровенный уголок. Это было немного щекотно и пугающе: пульс бился обезумевшим мотыльком, дёргало руки и ноги, и воздуха отчаянно, до судорог не хватало. Инстинкт самосохранения вопил дурным голосом, сворачиваясь дрожащим комком в животе, а Наруто словно и не замечал. Подался назад и долго, шумно сосал его член, прихватывал зубами тонкую кожу на яйцах и сжимал мозолистыми цепкими пальцами колени, не давая Итачи брыкаться — больно, волнующе и так хорошо. Он плыл в этом безумии вечность, пока не извелся окончательно, и тогда наконец-то рвано вдохнул, отплёвывая лезущую в рот прядь. Закашлялся, обжигая легкие воздухом, заскользил ладонями по мокрым плечам Наруто, пытаясь его подтянуть к себе, чтобы не мучил горячим, ненасытным ртом, но поймал взгляд исподлобья и усилием воли заставил себя расслабиться. В следующий миг Наруто толкнулся в него, крепко сжимая, стискивая ладонью его горло. Итачи запрокинул лицо, упираясь затылком в доски, перед глазами заплясали потемневшие полоски на щеках, разноцветные пятна — в ритм их слияния. Наруто трахал его, въезжая в зад глубоко и плавно, притираясь мошонкой, твёрдыми пахом и бёдрами к ягодицам, замирая так на пару секунд и резко отстраняясь. Лисий покров колыхался, как маковое поле на ветру, жар растекался от ступней ног вверх кипятком, задницу нестерпимо пекло. Итачи сжимался, ощущая, как внутри него подрагивает член Наруто, а собственный остро, мучительно сводит от приближающейся разрядки вместе с поджавшимися яйцами, но сил дрочить уже нет. Изнуряюще хорошо, и очень-очень правильно, и… – На-ру… Воздух закончился, чакра плавила внутренности, лопалась едкими мыльными пузырями, выжигая лёгкие, забивая горло, рот и нос рыжим киселём. Итачи задёргался, захрипел, выгибаясь, захлёбываясь болью и выкручивающим удовольствием, оглушительным, маковым… …-то. – Ну что, больше не мёрзнешь? – спросил Наруто, ухмыляясь. Он лежал на его кимоно как ни в чём не бывало, прижимался к боку, закинув ногу на его бедро. Итачи и правда больше не мёрз – внутри, и пышущего теплом, как жаровня, мокрого и кисло-терпко благоухающего Наруто хотелось окунуть вместе с собой в бочку с водой, что стояла в саду, иначе казалось – сгорит. Итачи моргнул, слипшиеся от соли ресницы не хотели расклеиваться. Из-под веранды знакомо и противно тянуло сыростью, но в груди ничего не отзывалось на этот запах. Внутри Итачи плескалось ровное тепло, хотя отдышаться всё ещё мог с трудом, а горло нещадно саднило, и на коже скоро расцветут шикарные сизо-бордовые синяки. Раздался перестук содзу, следом донёсся голос Обито, спорящего о чём-то с Саске. Наруто завозился, принялся зализывать ожог на ключице Итачи. Неизбывная с первого часа пребывания здесь тревога исчезла, остался лишь мутный след, как полустёртое воспоминание. – Наруто, это ведь гендзюцу Десятихвостого? – спросил он, зарываясь пальцами в волосы Наруто и не испытывая от страшных слов ни смятения и горечи, ни радости. Наруто хмыкнул, поцеловал его в щёку и сел. – Хочешь, я покажу тебе, где тут маковое поле?