Линда

Линде двенадцать, и она мерзнет под тяжелым снегопадом, теребя в руках подол огромной рубашки. Все белое. А сосны черными стрелами убегают вверх, путаясь ветками в снежных шапках. Все пустое. У Линды тонкие пальцы и худые плечи, а бесцветные волосы затянуты в две косы. Босые ноги колет и кусает острый холод. Тихо. Ветер не поет и не играет на флейтах спутанных протоптанных дорог. Ни звука, только снег хрустит под синевато-бледными ступнями, расступаясь линей следов из ниоткуда и в никуда. А Линда глядит, не моргая, а видит больше, чем есть, хоть взгляд ее и стекленеет от тонко ощутимой контрастной яркости. Пустота по обе стороны стертых границ — внутри, снаружи. Кажется, сердце даже не бьется в клетке из хрупких девичьих костей. Бес шипит. Шепчет. Почти танцует на тонких ветках высоко-высоко над землей, не роняя снега, не касаясь. Он — черный до прозрачной серости дым, подобие силуэта, который она не видит. Не слышит. Знает. Не бежит от него — не боится. Линде нечего больше бояться и плакать, потому что весь страх и все слезы сожрала неподъемная пустота, проросшая где-то в подреберье. А вчера Линде было одиннадцать, и она просыпалась на скрипучей кровати в шесть утра, обнимая свою старую тряпичную куклу с оторванным пуговичным глазом. Эрих уходил до зари и возвращался затемно, но возвращался, и Линда видела в этом счастье. Сегодня ей не одиннадцать. Деревья расступаются ровным, выжженным кругом, но Линда не жмурится от бесцветно-белесого солнечного света, выходя на поляну. И Бес ползет за ней, скрываясь в колючих кронах и прижимаясь к ветвям. Он не просится и не зовет, но шелестит вкрадчивым голосом беззвучно и невнятно. А ледяной мрамор алтаря почти сливается со снегом, выделяясь редкими светло-серыми линиями. Эриху семнадцать, и он не возвращается в прогнивший перекошенный дом на самой окраине леса; он ждет здесь, сложив руки на груди и сомкнув веки. Все белое: снег, рубашка, мертвое лицо брата. Все черное: сосны, дымный Бес, пустота у Линды под ребрами. Только губы ее — онемевше-синие, и глаза — бессмысленно-голубые, тусклые, со стороны полуслепые, стеклянные. Пальцы мерзнут. Она прижимает руки к груди, а там почти не бьется. Редко-редко. Слабо-слабо. Ворона кричит. Черная. Линда боялась ворон, пока не встретила Беса. Теперь — нет, и даже не дергается, но сердце неожиданно стучится о стены клетки. Лишь раз. Один раз, а Линда бросается к алтарю, не чувствуя безвозвратно замерзших ног, и падает на колени, цепляясь за холодный выступ онемевшими пальцами. Губы ее не шевелятся совсем, и голос леденеет от сковавших его цепей. Имя умирает где-то в горле, и Линда только хрипит, уткнувшись макушкой в бесцветный мрамор. Бес сегодня не зовет и не просится, вьется вокруг с бессмысленным: «Смотри». Но она не смотрит, потому что не видит теперь ничего, кроме темноты собственных зажмуренных век. Линде двенадцать, и она жмется к заснеженному алтарю. А вчера у нее был брат. А вчера у нее билось сердце.