Мой враг - мое сердце

Никогда еще на памяти Данилы русская зима не была так сурова. Он смотрел на серебристые ледяные узоры, преобразившие обыкновенное оконное стекло. Разглядывал расплывчатые человеческие фигуры, снующие по заснеженным улицам туда-сюда, пытающиеся скрыться от вездесущего мороза. Сейчас самое время, чтоб подумать. Потому что через десять минут в квартиру ворвутся неугомонные и жизнерадостные лучшие друзья, чтобы еще раз вдолбить в бестолковую темноволосую голову, что жизнь продолжается… Никого за два прошедших года. Ничего, кроме редкого перепиха. Даже не секса. Просто потому, что мама и друзья устали от его затворнического образа жизни. От его кислой мины. Просто потому, что физиология берет свое. А сердце уже занято. И как бы глупо это не звучало, оно уже занято Марком. И наверное, будет всегда. Память — хитрая штука. Чем больше стремишься забыть кого-то, тем четче его образ вырисовывается в мыслях, записывается на подкорку. Если подумать, прошло 2 года. 24 месяца. 104 недели. 730 дней… Только сердце все равно стучит, как заведенное, вспоминая сапфировые глаза. Как хорошо, что мама не видит его депрессии. Она теперь живет у тети Зины. В частном доме с красивым садом. В незагазованном районе с чистым воздухом, несущим из леса тонкий аромат хвои. Друзья любят его. От них не бывает секретов. Данила сразу рассказал им, что влюбился. В мужчину. А потом хныкал от облегчения на коленях у Марьяны, когда услышал их задорное: «Он хоть симпатишный?» Кажется, в тот день, они проболтали до рассвета… Звонок в дверь. Васька пунктуален, как всегда. Наверное, потому что живет в квартире напротив. Марьяна пришла с ним. Они встречаются. А Данила недоумевает, почему тянули с этим так долго… В Лондоне впервые за долгое время идет снег. Пушистый и белоснежный. Хочется прогуляться. Пройтись по аллее, заглянуть в парк. Марк может себе это позволить. Он теперь свободен. Лишен своей компании. Наполовину. Просто однажды решил передать половину акций Кристине. Ее жажда деятельности немного утомляла. Пришлось чем-то ее занять. За два года он ни разу не забыл Данилу. Любовники приходили и уходили. Некоторые пытались его удержать, но Марк знал, что его удержал бы только один человек. Но сейчас он живет своей жизнью за тысячи километров от него. — Марк, что с тобой происходит? — Кристина уже ему не жена, но продолжает исправно встревать в его жизнь со своими советами. — Я устал,— Робертсон не врет. Два года он думал, что это было помешательством. Что с отъездом Хвостова все придет на круги своя. Но он жестоко ошибался. — Я не могу не думать о… — Знаешь, я думаю в Москве сейчас морозно. Тебе придется одеться потеплее… — Черт, ребята. У меня же к чаю ничего нет! — возмущенный Данила бросился в коридор, на ходу зашнуровывая кроссовки и влетая в куртку. — Ждите, я мигом! Марьяна и Васька прошли на кухню мыть посуду, но не успел парень возмутиться внезапно оказавшемуся в руках кухонному полотенцу, как в дверь позвонили. — Он метеор, что ли? — хмыкнула девчушка и пошла открывать. — А ты домой тарелки, милый. Она сразу его узнала. По фотографиям, которые Данила никак не хотел выбрасывать. Он был такой же мускулистый, такой же гладковыбритый, с прямой осанкой, как и на фото. Но вот глаза были грустны, словно у побитой собаки. — Что вам здесь надо? — голос прозвучал слишком грубо для такой хрупкой и миловидной девушки. — Здравствуйте, я хочу поговорить с Данилой. Очень хочу. — Он не хочет. — Говорить буду я. Пусть просто будет рядом, — Марк стоял не шелохнувшись, разглядывая забавную девчушку и отмечая, что ревнует. Не может же быть она еще одной сестрой Данилы? — Хорошо. Его сейчас нет. Проходите,— Марьяша буквально втащила его в квартиру. Все-таки, женщины сентиментальны. Она провела Марка в гостиную, а через пару мгновений уже оттаскивала от Робертсона разъяренного Ваську, схватившего мужчину за ворот пальто и шипящего ругательства. — Пойдем домой, балбес! Пусть поговорят. Вспомни, в каком состоянии твой друг находится, — причитала девушка, выходя за дверь. Последнее, что Марк от них услышал, было Васькино грубое: — Молись, чтобы он простил тебя! Кто придумал бабулек с авоськами? За что молодым, вечно торопящимся людям такое наказание в виде длиннющей очереди, сплошь состоящей из этих представителей рода человеческого? Данила не бежал, а летел в свою квартиру в надежде, что друзья не умерли от голода. — Я вернулся! Блин, там такие очереди! — в гостиной никого не было. Никого кроме… — Привет, Дэни, — и пакет со сладостями выпадает из рук… — Зачем ты прилетел? — Хвостов старается не терять самообладания, надеясь, что за два года успел научиться контролировать свои чувства. — Не знаю, — Марк встает с дивана и подходит ближе. — Прости меня. — За что? — За то, что обидел. За то, что ты страдал два года. За то, что не прилетел раньше, — они стоят в коридоре, и Марк прожигает взглядом дверь, зная, что сейчас через нее выйдет в ставшую такой невыносимой жизнь. — Я тебя простил, Марк. Давно, — сердце бьется, как сумасшедшее, но гордость не позволяет впиться поцелуем в до сих пор любимые и желанные губы. — Но тебе лучше уйти. Все прошло… — Я понимаю, Дэни. Прекрасно понимаю, — он уходит, шепнув перед этим на ухо вздрогнувшему парню. — Можно я скажу тебе кое-что напоследок? — Да. — Я действительно очень сильно тебя люблю… Проходит пятнадцать минут, пока Данила приходит в себя. Кажется, недавно хлопнула входная дверь. Кажется, здесь был Марк. Кажется, он сказал… Он бежит так быстро, как только может. Даже не подумав застегнуть куртку. Глаза блуждают в надежде найти знакомый силуэт. И если бы не снегопад, было бы проще это сделать. Взгляд цепляется за высокую мускулистую фигуру в длинном зимнем пальто. Кажется, человек курит, растворяя никотиновый дым в зимнем, морозном воздухе. Всего одно имя: — Марк!!! — кричит Данила и догоняет застывшую фигуру. Он врезается в недоумевающего Робертсона и целует. Долго. Страстно. Жадно. За упущенные два года. И плевать, что прохожие фырчат и сплевывают, недовольные их поведением. Плевать… — Марк, — задыхаясь, произносит Данила, оторвавшись от горячих губ. На лице мужчины блуждает неверящая улыбка. — Мне необходимо время, чтобы подумать, что дальше с тобой делать. — Сколько захочешь, мой мальчик. Сколько захочешь…