Не та дорога

Квартира встречает его привычной уже тишиной. Свет Алукард не включает - хваленое вампирское зрение и неоновый свет улицы позволяют ему без труда ориентироваться в царящем полумраке. Отточенным, почти машинальным жестом отправляет на тумбочку ключи, снимает шлем, с упоением позволяя волосам рассыпаться по плечам. Сегодня Зобеку ничего не нужно. И Алукард предпочел вернуться к тому, что называет не работой, но призванием. Он неловким жестом находит скрытые под металлическими пластинами ремешки, распускает их. С удовольствием ведет плечами, освободившимися от тяжелой брони. С недавних пор, после того, как приспешники Сатаны начали активные действия для призыва своего господина, таких вечеров выдается все меньше. Алукард ведет ладонями по шершавому металлу нагрудника, осматривает на предмет повреждений. Крови в этот раз было много. И ядовито-зеленой, принадлежащей твари, и темно-красной, почти черной - его собственной. В боку, подобно маленькому пожару, набирает силу боль. Наверное, можно было бы сказать, что противник ему достался достойный. Если бы только в той твари осталось бы что-либо человеческое. Из-за потери крови движения у него получаются смазанными, лишенными нечеловеческой стремительности и плавности. По пути в кухню ему приходится несколько раз схватиться за стену, чтобы избежать падения. Приступы головокружения накатывают слишком внезапно, к боку приходится плотнее прижимать ладонь, чтобы не запачкать кровью окружение. Тесная кухня залита ярким неоновым светом, сквозь приоткрытое окно доносятся душные звуки музыки. Даже такой глубокой ночью проспект за его окнами не думает сбавлять темпа жизни. Алукард устало приваливается к тумбе. Чуть помедлив, поворачивается боком к свету и осторожно убирает ладонь. На вид рана кажется даже хуже, чем ощущается. Там, где его достали когти и клыки, кожа висит неровными лохмотьями. Плоть под ее остатками изорвана и воспалена, затянута странного вида слизью. Алукард устало прикрывает глаза. Первым делом - святая вода. Она обжигает, разъедает подобно кислоте, отравляет его нечеловеческое тело. Он дышит хрипло и часто сквозь сцепленные зубы. Удлинившиеся клыки режут губы, вампирские инстинкты требуют прекратить эту пытку. Под слабо фосфоресцирующим потоком воды остатки крови и слюны с тихим шипением сворачиваются грязно-желтой пеной. Алукард торопливо отстраняет изрядно опустевший флакон, когда его собственная плоть начинает обугливаться. По комнате плывет слабый запах горелого мяса. Затем – острое лезвие, аккуратно срезающее кожу. Голова все еще кружится, и приходится прикладывать все силы, чтобы сосредоточится на происходящем. Пару раз рука дергается, соскальзывает, и лезвие неосторожно задевает рану, заставляя замереть на несколько безумно длинных секунд, чтобы переждать вспышку боли. Бинтовать самого себя не слишком удобно, даже после столетий практики. Повязка получается неровной, недостаточно тугой. При малейшем движении она трется о рану, заставляя морщиться и сцеплять клыки. Но на большее Алукард сейчас просто не способен. Последний шаг – пакеты очищенной донорской крови в маленьком холодильнике. Почти стерильной, неуловимо отдающей падалью и разложением. Достаточной только для того, чтобы восстановить силы. Происходящее постепенно входит в привычную колею. Раскладывается на составляющие, обыденные, почти мирные. Подогретая донорская кровь; простая заколка, чтобы забрать мешающиеся волосы в высокий хвост; домашняя одежда. *** В комнате царит приятная тишина. После ярко освещенной кухни, глазам приходится привыкать к тягучему полумраку. А когда картинка, наконец, становится четкой, Алукард думает, что ядовитая кровь той твари оказалась не так проста, как он думал. Он бесшумно подходит к узкому, неразложенному дивану. Застывает, отчего-то не решаясь протянуть руку и убедиться. Зобек не мог знать. Несмотря на все свои силы, он не должен был прорваться сквозь ту стену, что скрывает от него истину, настоящий смысл и подтекст всего происходящего. Но по какой-то странной насмешке судьбы, столь любимой ею иронии, он отправил вымотанного чередой стремительных боев Дракулу на попечение своего телохранителя. На тщательно оберегаемую им личную территорию, которую, при заключении контракта, обязывался не трогать. Алукарду хочется рассмеяться. Все это настолько отдает сюрреалистичностью, что кажется просто нереальным. Он аккуратно присаживается на диван, который жалобно скрипит от удвоенной нагрузки. Замирает, внимательно вглядываясь в лицо Дракулы, но тот никак не реагирует. И Алукард впервые за долгое время позволяет себе по-настоящему расслабиться, ненадолго прекратить быть готовым ко всему и ждать худшего. Он откидывается на спинку, ощущая неожиданное, но приятное тепло чужого тела. Рассматривает, по звериному склонив голову набок, стараясь запомнить как можно больше. Ладонь неосознанно, почти машинально тянется к темным прядям, чтобы отвести их с чужого лица. Алукард дергается, запоздало вспомнив о нежелательной возможности выдать свое присутствие, от неожиданности задевает пальцами скулу. Но Дракула, против ожидания, только чуть поворачивает голову, лишь сильнее прижимаясь к его ладони. Алукард непроизвольно задерживает дыхание. Это странно для него, ощущать такое непоколебимое доверие. Даже после всего того, что между ними было, Дракула, пусть и неосознанно, но не допускает даже предположения о малейшей угрозе с его стороны. Позволяет видеть и ощущать свою слабость. Алукард осторожно отводит волосы с его лица и шеи, самыми кончиками пальцев невесомо касаясь кожи. Задерживается, стремясь запомнить эти ощущения. Сон у Дракулы беспокойный - слишком уж трепещут ресницы, подрагивают, как если бы в судороге пальцы. И Алукард, не задумываясь над причинами, кладет свою руку поверх его. Мимолетно отмечает похожесть - выступающие костяшки, острые, похожие на клинки ногти - и осторожно сжимает, будто бы делясь теплом и надеждой. Будто бы говоря все то, чего пока что не может при реальной встрече. Мягко поглаживает большим пальцем, наклоняется чуть ближе. Усталость постепенно берет свое. Алукард чувствует, как на него наваливается сонливость. Сопротивляться не хочется. Да и не получается противиться этой атмосфере чего-то уютного, домашнего. По-настоящему важного, чего он не ощущал слишком давно. На периферии возникает мысль, что следует переместиться в другое место, чтобы не допустить даже малейшей вероятности срыва их плана. Но Алукард со смешанной усталостью гонит ее от себя. Думает, что диван один, а тело его, изломанное и вымотанное тяжелым боем, просто не выдержит ночлега на полу. Что слишком давно не ощущал себя по-настоящему живым. Что, в конце концов, может хотя бы однажды позволить себе слабость. Впервые за многие века, он засыпает с ощущением, что все будет хорошо.