Тоха, чудо

В тот день отец дал поручение отправить посылку с образцами тканей для клиента. Но, выходя из машины у почты, я выронил старенький Филипс, и залапанный экран треснул. Ненавижу новые телефоны – пока привыкнешь... Поэтому Филипса срочно понадобилось полечить, благо я как раз стоял на Бродвее напротив весёленько-жёлтой «Евросети». Времени было в обрез, предстояло ещё заехать в транспортную компанию за коробкой немецких суперниток для цеха. Но в тот день в транспортной компании так меня и не дождались, потому что у стойки «Евросети» спорил с консультантом самый охрененный парнишка, которого я в жизни видел. Я с разбитым Филипсом в руке встал рядом и украдкой пялился на широкие плечи под белой курткой с алыми олимпийскими завитушками, на почти налысо бритую голову. Тащусь от бритых, особенно когда у них такая крепкая шея, хочется вжаться в неё лицом. Спортсмен, наверное. Он заметил меня и улыбнулся, кивая на мой телефон: – Тоже на гарантии? Бля, какая улыбка. Самоуверенно-скромная, взаимоисключающее сочетание. Напомнил Вентворта Миллера из «Побега». И показалось, что он смотрит в глаза чуть дольше, чем смотрел бы в такой ситуации натурал. Меня обожгло, забыл, зачем пришёл. Да ну нах. В нашем мухосранске таких шансов один на хреналлион. – Угу, – кивнул я. – Расфигачил, блин. Всё, отвернулся. Консультант за стойкой так и не принял его вскрытый айфон на ремонт, мой шанс нахмурился и зашагал к выходу. И уже из-за стеклянной двери снова взглянул на меня. Именно на меня – в глаза, аж затошнило от волнения. Мазафака, да быть такого не может. Рискнуть? Я выскочил на Бродвей, бело-красная куртка удалялась по тротуару. Походка самоуверенного мальчишки, казалось, сейчас насвистывать начнёт проходящим миниюбкам. До чего хорош, зараза. А я точно рехнулся от надежды. – Эй, постой, – крикнул я, а сам, стащив перчатку, судорожно возил пальцем по расколотому экрану Филипса. Где эта грёбаная фотка? Он остановился и как-то смутился. Молодой совсем, лет на пять моложе меня, возможно, ещё школьник. – Знаешь, что это? – Я протянул ему Филипс, где отыскал картинку с ЛГБТшным радужным флагом. Как с тарзанки прыгнул. Был готов к тому, что он скажет «неа» или «чё докопался», или вообще войдёт в режим берсерка и заорёт на весь Бродвей «отъебись, пидорюга!!» Но бритоголовое сокровище, скромное чудо с синими глазами только воровато оглянулся, не идёт ли кто. – Ты… ты тоже? – спросил он неверяще. Охуеть. Два марсианина встретились на чужой планете! Мы, как дебилы, стояли посреди Бродвея и лыбились друг другу. Ноги ослабели, я вспотел под пальто, ослабил шарф. Полгода, мать его так, никого с тех пор, как вернулся из Питера, и не надеялся, и не думал даже, что здесь… – Может, прокатимся куда-нибудь? – Нет, нагло, парнишка напрягся. – Поговорим. А то тут… знакомых куча. Ты же тоже светиться не хочешь? – Прокатимся. – Он неуверенно пожал плечами. – Меня Антон зовут. Антошенька. Нежно, совсем не шло такому крепышу. Тоха, так надо его звать. – Я Кирилл. Не напрягся он – показалось. Он хотел уединения ничуть не меньше меня, тоже пребывал в шоке от такого нежданчика. И вряд ли у него был парень. Это не Питер, где можно вот так беспечно рисковать стабильными отношениями и садиться в чужую машину посреди людной улицы. Господи, как могло так повезти? Не отпустить теперь, не лажануться нигде, ни в чём. Я старше, я веду. – Мазда! – присвистнул он. – Ништяк у тебя тачка. Серебристым красавцем я горжусь. Отец подарил на окончание универа. Я внимательнее присмотрелся к Тохиной одежде – нет, курточка не из дешёвых, светлые штанишки трикотажные, раздолбайские; кипенно-белые кроссы из «Спортмастера», не с барахолки. После того, как я узнал, что Денис почти год втихаря пиздил из моего бумажника, до сих пор преследовало чувство, что и жил он со мной ради этого. Сука, я же сам всё дам… – Да, это мой Малыш, – сказал я гордо, усаживаясь за руль. Тоха шлёпнулся рядом, я жадно втянул носом – ничем он не пах, ни капли парфюма, только свежий мальчишеский аромат, от которого сразу заныло в штанах. Зараза, зря утром не подрочил, на встречу в холдинг торопился. Теперь буду мучительно тлеть в его близости. – Мазда – Малыш? – усмехнулся Тоха. – Обычно у всех малышки или ласточки. – Не-е-ет, зачем мне малышка? У меня мужик. Я снял пижонские вайфарерские очки, чтобы он мог без преград видеть мои глаза. Да и без очков я смотрелся рядом с ним излишне строго в чёрном пальто и сером деловом костюме. Небо и земля. Я бы на его месте тоже смущался. – И как поедешь? – Тоха решил, что я кокетничаю. – У меня зрение стопроцентное. Отец рекомендовал очки на работу носить, типа выгляжу солиднее. Пристегнись… пожалуйста. Он удивился – о, провинция, здесь это стрёмно – но послушно потянул ремень. Сильные аккуратные пальцы – сразу вспыхнула горячая картинка, как они смыкаются на моём члене, я облизнул губы... Остынь, Кирилл, выдохни. Это не Питер, где в любом баре сотни таких красавчиков. Один неверный шаг – и зарождающееся доверие рассыпется. Я буду проникать в его душу медленнее, чем входят друг в друга тектонические плиты, но с такой же неотвратимостью. Я вклинился в вялую пробку у Верхнего рынка. Куда его отвезти? В Питере мы бы без раздумий отправились на мою съёмную квартиру, и я прямо в прихожей долго и смачно драл бы Тоху об тумбочку. Хотя нет, долго бы не выдержал. Лучше я бы подставился ему, и чтобы сильные пальцы до синяков вжимались в мои дрожащие бёдра… Силы небесные, дайте терпения. – Ты на красный проехал, – шепнул Тоха, кашлянул. Синие глаза исподтишка изучали мои лежащие на руле руки. Вспыхнули смущением и уставились на бампер «Тойоты» впереди. Мама родная, да он на таком же голодняке, как и я. Это кому тут хуже? В салоне застыло жаркое напряжение – хоть кондиционер включай; пересохли губы. Я вытащил для Тохи бутылку минералки из-под локтя: – Хочешь, на Беленькую поднимемся? Там, на вершине горы, ветер и осыпающиеся деревья – и никого-никого. Мой член почти больно пульсировал под тугим бельём. Завёлся, как пацан, хреново, не хотелось на него дикарски набрасываться. Он кивнул, глотая воду. Крепкие губы обнимали горлышко бутылки – не издевайся, Тоха, умоляю. Яркими пятнами выступал на его щеках румянец. – Не боишься, что завезу и изнасилую? – оскалился я. – Ха! Вряд ли, сил не хватит. – Спортом занимаешься? – Ага. Всю жизнь. – Борьбой? Здесь все борьбой занимались, даже старший брат Димон. Хобби для тех, кто и так от природы быки. – Гимнастикой. – Тоха вжикнул молнией куртки – тоже жарко стало. Я сжал зубы, чтобы не коситься на его обтянутый светлым трикотажем пах, на литую грудь под белой майкой. Спортсме-е-ен, падла… – Это как Алина Кабаева? С ленточкой? – Не, как Немов. – Он снова обжёг вентвортмиллеровской улыбкой, я вцепился в руль. Немова я не знал. Чудо моё, дай время, я тебя всего познаю, и изнутри, и снаружи. Если возьму себя в руки и не оттолкну напором. Но Тоха-то понимает, зачем мы едем на гору, не дитё. Как бы заставить себя не думать о том, как нестерпимо я хочу трахать его, трахать, трахать… ох, ёпть… Сраная биохимия его сладковатого запаха и моего полугода монашества. Я вспомнил, что в Малыше нет ни смазки, ни специальных презиков. Обычные презики валялись, специально для Димона набросал, брат любил по бардачку шарить. Всё меня с собой к шлюхам затащить пытался, женатый козлина. Но возить баночку «Контекса» и презики для анала я не рисковал, ни к чему вызывать у Димона подозрения. Да и не рассчитывал, что когда-нибудь может пригодиться. Лох я, надо было у аптеки тормознуть. Нехорошо, незаботливо с моей стороны, потому что отказаться от секса я сейчас не сумею, это бесспорно, как теорема Пифагора. В трусах уже подмокать начало. Малыш нырнул в полумрак сосен у подножия Беленькой, зашуршал шинами по свежевыстеленной дороге. – А ты чем занимаешься? – спросил Тоха. Мечтаю о твоей тугой заднице, чем ещё, бля? – Работаю. В «Текстильном мире». – Я приопустил окно, свежесть чуть охладила пылающее лицо. – Продаю текстиль санаториям. Одеяла, подушки, шторы всякие. Тоха понимающе угукнул. Баннеры нашей фирмы на каждом перекрёстке в регионе развешаны. – Это у Соленко? Матушка по вашим магазинам прётся. Специалист по постельным делам, значит? Нормально, вижу, платят. Нормально, нормально. Особенно если твой отец генеральный директор. Не надо о деньгах, Тоха, прошу. «Специалист по постельным делам» комплиментом прозвучало. Моё чудо хотел сделать мне приятно. – Вроде того, – сказал я. – А ты учишься? – Тренируюсь. Через месяц в Пекине чемпионат. Теперь была моя очередь присвистнуть. Поспешил я с выводом о своём превосходстве и опыте. Но почему он такой дёрганый-то? Я слышал, среди профи-спортсменов полно наших. Сколько мускулистых качков обнимали это… не смотри, Кир… шикарное тело? Задушил бы каждого. Неужели мне ничего не светит, кроме единократного перепихона? – И часто по соревнованиям ездишь? Он уловил в моём тоне ревность или нет? Я утаить не смог. – Часто, – равнодушно ответил Тоха. – В Швейцарии до бронзы не дотянул, а то бы на Олимпиаду в Лондон мог попасть. В резерв хотя бы. Ни фига, в Рио всё равно поеду. У меня аж эрекция ослабла от расстройства. Бля, не мой это уровень. Не мой. Бритоголовый лапка оказался серьёзной птичкой. Но попробовать я должен. Будущий олимпийский герой уже сидит на соседнем сиденье, и я буду придурком, если из-за моей покосившейся самооценки это происходит в первый и последний раз. Он захочет вернуться, он тоже живёт в этом чёртовом гомофобском городе, где готовы дустом травить таких, как мы. Выбор тут ограниченнее, чем на космической станции «Мир». Я обязан ему понравиться. Малыш торжественно въехал на пасмурную вершину Беленькой, внизу расстилался город, подёрнутый сизым туманом. Я вырубил мотор. Между нами повисла раскалённая тишина, хоть бы радио включить, а то неловко как-то. Потянулся к кнопке, уже настолько раскочегаренный, что чуть не скрипнул зубами, когда соски коснулись батиста рубашки. Хренасе, так от дуновения кончу, непорядок. Из колонок полилась «Desert Rose» Стинга. Удачно, романтѝк. – Давно был здесь? – спросил я притихшего Тоху. – Никогда не был. Красиво. Я перепугался: – Ты не местный?! – Почему? Местный. Некогда было. Тренировки, учёба… Бедняга, что за жизнь?.. Тоха сидел взведённый, больше не делал вид, что расслаблен. Я позволил себе опустить взгляд – бля, лучше бы этого не делал, удар желания прострелил навылет. Серый трикотаж подчёркивал многообещающий бугор, сверху темнело сырое пятнышко. Чудо моё олимпийское, он тоже бурлил, как ядерный реактор на грани нестабильности. Мы знали, что сейчас произойдёт, и оба тянули по молчаливому соглашению, в этом был свой мучительный кайф. – Тогда посмотри, раз есть возможность. – Я открыл дверь и шагнул в осень, ветер взвихрил длинную чёлку. Ффух, полегче вроде. С валунов у обрыва слетали ржавые листья, кружили над далёкими крышами внизу. Тоха подошёл, зябко поднимая воротник, пальцы его дрожали. От холода? Хрен. Он привалился к Малышу рядом, скрипнуло боковое зеркало. – Извини. –Тоха дёрнулся от зеркала и придвинулся ближе, сунув руки в карманы, меня коснулось крепкое плечо. Что ж ты делаешь, дразнилка проклятая? – Кир. Поцелуй меня, а? – тихо сказал он, глядя в серое небо. – Ни разу не целовался… Я опешил: – Совсем? Тебе сколько лет? – Семнадцать… Не приходилось как-то. В лоб мне пятку! Девственник! С их графиком и посрать, наверно, некогда, не то что пару найти, да ещё гею. А я такой пурги себе напридумывал, идиот. Никудышный с меня Нострадамус. От сердца отлегло. Да всего зацелую, радость моя. Нежить тебя буду, сколько выдержки хватит. Он вытянулся в струнку передо мной, чуть выше ростом, дышал мелко, в расширенных зрачках отражалась моя же буря. С усилием сглотнул, так и не смея обнять. Я провёл по бритой голове – не колючая, мягкая; Тоха сам неуклюже ткнулся мне в губы. – Ки-и-ир, – шепнул мне в рот, глубоко скользнул языком за щёку – мы, похоже, дрочили на одни и те же гей-сайты. Я медленно лизал его сладкий язык, рехнувшееся сердце било куранты где-то в горле. Тоха нетерпеливо прижался твёрдым пахом к моему лопающемуся члену, я чуть не взвыл. Не спеши, пылкий мой, хороший, вижу, как хочешь. Ещё раз тронешь, прямо тут выебу. Я отодвинулся, рукой сжал его напряжённый член через плотный трикотаж, погладил дразняще – сука, большой, как водонапорная башня, и даже ещё больше. Втянуть бы его сейчас в рот до корня, и чтобы Тоха лихорадочно впивался в мои волосы и называл по имени… Моё чудо дёрнулся и запульсировал горячим под пальцами, обжигая мне губы выдохом. Силы небесные, доведённый до каления Тоха спускал в мою ладонь, обильно, с хрипами, так и не вытащив руки из карманов! Я продолжал гладить, чтобы не сбить его кайф, бля-адь, перетянул я. Он бессильно обмяк, опираясь на Малыша. Раскрасневшийся, красивый до писку, с припухшими губами в тон полосам на куртке. По румяной щеке скатилась слезинка, я поймал её пальцем, в суровой схватке побеждая в себе насильника. Член бился в штанах и упрекал: ты охуел, сколько можно? Перебьюсь пока, но идиллию не сломаю. – Капец… поцеловались… – сказал Тоха. – Как я в спортзал поеду? Ага, я те поеду. Щаз. – Фигня. Исправим. Я открыл заднюю дверцу, закинул за сиденье мой уделанный пейнтбольной краской камок спецназовца, что валялся там с прошлой недели. Теперь из радио завывали «Скорпы». – Залезай, простудишься ещё. Тоха сконфуженно уселся сзади: – Блин, сам не ожидал… Не ожидал он. Меня, помню, в первый раз аж минуты на три хватило. Я сел впереди, врубил печку. Порылся в бардачке и протянул ему банку влажных салфеток. На калеке-Филипсе, торчащем в панели, горели два пропущенных «склад». Меня уже с кобелями ищут? Похуй. Я вытащил Филипс и переключил на беззвучный. В зеркало заднего вида наблюдал, как Тоха стягивает кроссовки, потом штаны, протирает их салфеткой. Носочки белые. Мускулистые ноги покрывает светлый пушок, гимнаст, твою ж эдак… Сейчас снимет сырые трусы, и сорвусь. Я потянулся к пачке «Vogue», втыкнул прикуриватель. Надо взять паузу. А потом сразу Тоху, или я ёбнусь. – Кир, не кури, пожалуйста. Меня от дыма тошнит. Зашибись! Я смял незажжённую сигарету и ссыпал в пепельницу. Хоть луну с неба, потраховщик ты мой скорострельный. Израильский, чтоб тебя, пулемёт «Узи». – Давай сюда штаны. У обогревателя вмиг высохнут. Он немедленно подал их, прохладная рука замерла на моей. Я встретился в зеркале с тем же напряжённым синим взглядом. Слава семнадцатилетним! Сердце замолотило – куда быстрее, глупое? Удар хватит. – Тоха… Я так хочу тебя, что внутри всё переворачивается… Он убрал руку, не отводя взгляда. Не нравлюсь? Не хочет? Нет, не то. Нравлюсь, хочет до одури. Но он не готов. Это не с ленточкой танцевать, ссыкотно, а ну как жопу в лохмоты порвут? Я тоже боялся отдаться Денису, месяца три боялся. Вива альтернатива. – Трахни меня, Тоха. У тебя секунд пять на раздумья, или я за себя не ручаюсь. Он охнул и потянул с плеч куртку. Бинго!.. Умница мой. Бросив его штаны на панель, я сорвал шарф. Отшвырнул на соседнее сиденье пальто, вмял пиджак сверху. Потный весь, но по̀том я точно не пахну, пахну «Фаренгейтом», уверен. Тоха стянул футболку, и я захлебнулся восторгом. Сплошной мускул, выпуклые жилы на руках. Я всхлипнул, рот залило слюной. Это же монолитное вожделение, собирательный образ из моих «мокрых» снов, начиная с пубертата. Мраморный Давид у палаццо Веккьо раскрошился бы от зависти. Последние шмотки полетели в кучу, я перелез назад, к нему на колени, вжался щекой в крепкую шею – с первой минуты мечтал. Рука нашарила его налитый член - о, небо, пол-локтя рая! Гладкий - Тоха не вживлял, как Денис, под кожу ствола дебильные шары, что царапают зад изнутри. Он нашёл мой член, мазнул пальцем по головке, я зашипел: – Не тронь, сдурел? – Прости. – Он отдёрнул руку. Ещё немножечко вдохнуть моего сладкого… «Je t'aime» – пели из радио. Да, истинно… Тоха робко прошёлся ладонями по моим рёбрам, я исступлённо лизал его солёные ключицы, торчащие коричневые соски, он вздрагивал. Только бы про гондоны не вспомнил, яйцами клянусь, я здоров. До взрыва начался обратный отсчёт, я слез с Тохи и присел на коленях лицом к боковому окну. Измученный член взметнулся на десять, застыл, покачиваясь. Я развёл руки и впился в кожаные подголовники – не прикоснусь к себе, табу. Блядь, не тяни, олимпиец! Мокрая от слюны ладонь коснулась ануса, тот испуганно сжался. Я чистый? Не чистый? Похуй в n-ной степени. Тоха дразняще возил между ягодиц, нащупывая пальцем вход. В каком порно он это видел? Распальцовка – для салаг, я не шар для боулинга. Скидка, у него первый раз. Но так до утра провозимся, у меня до инфаркта секунды... Я завёл руку за спину, обхватил его член и ткнул в жаждущий анус. – Дави… не… туда-сюда… просто… дави… Так, мальчик мой послушный, так. Как там Денис учил? Принимать на вдохе. На миг резануло болью, с чувствительным чпоканьем ворвалась головка, я скривился. Огромный… на вдохе… полгода пустоты… зараза!.. – Стой. Сам дальше. Я вильнул бёдрами и ввертел его в себя полностью, Тоха выдохнул в плечо: – Как… горячо в тебе! Да я весь сплошная магма! Я сильнее раздвинул колени и прилип спиной к его влажной груди, шлёпнул по Тохиной руке, что снова потянулась к моему члену. Колючие мурашки расходились из ануса вверх волнами, позабытый сигнал: заполнен до упора, грядёт феерия. Я покрылся гусиной кожей. Тоха обнял меня за плечи, часто ерошил дыханием волосы над ухом. – Кира… Кирочка… – Несмело толкался сзади, не выходя, мягкие яйца упирались в ягодицы. Он дрожал крупной дрожью, чудо бедное, боялся меня разочаровать. – Не терпи, Тошенька, трахай меня… Глубоко, быстро… как хочешь, мне не больно… – Не смогу… быстро. Если сейчас кончит, получит в глаз. – Для меня… пожалуйста… Еби-и-и! Он осторожно выскользнул наполовину, резко ударил, я жадно подался навстречу. Да… распробуй меня, Тошенька… стеночки плотные внутри, всё для тебя, до дна. Я твой весь, мой бритоголовый Давид. – Ки…ра-а-ахх… – Он уже смело сосал мне шею. Десять секунд, полёт нормальный… Не трогать себя, рано. С подбородка закапали слёзы. Не хватало воздуха. Тоха бился в меня в темпе аллегро, я растекался плавленой смолой в дюжей хватке олимпийской надежды страны. Сердце разорвётся, из Малыша вынесут мой труп. – Пиздец… как хорошо… охуительно… трахать тебя… Кира-а-а-а… Он втягивал воздух сквозь зубы со свистом. Признаки налицо – его курок взведён – сдавайся, герой. Я сплюнул на трясущуюся ладонь и заскользил по изнывающему члену. Не спешить… могу же… я чемпион сдержанности. – Давай, Тошенька… Вместе… Дава-а-ай! Он захрипел, аллегро сменилось на престо; я откинулся на его плечо и задёргал член, уже без тормозов. Умру… В глазах помутнело, и я жалобно заскулил в невидимое окно. Только держи… разлетаюсь… «Je t'aime», – пела Лара. Ты знаешь французский, Тоха? Нас всё ещё мелко трясло, он сжал мне губами мочку уха: – Живой? – Нет. – Больно? Что за навязчивая фобия? Я вытер лицо и осторожно выпустил его член из себя. Терпимо, бывало хуже. – Нет, Тоха. Я забрызгал спермой кожаную обивку, даже дверь, такого Малыш ещё не видел. Увидит ли?.. Сейчас будет самое страшное. Но надо спросить, пока Тоха держит меня на груди. – Что вечером делаешь? – Бли-и-ин, я на тренировку опоздал… Вот и всё. Зверски захотелось сигарету. Я выскользнул из его рук, слазил вперёд за телефоном и мёртво упал рядом с Тохой. Шесть пропущенных «склад» плюс два «папа». Люлей выхвачу. Может, ещё успею в транспортную компанию? Переход от эйфории к разочарованию ощущался гнусно. – Сейчас отвезу. В себя приду чуть… Он потянулся к передней панели за штанами. Поджарые ягодицы перед глазами – почему я не художник? Запечатлел бы потом на память. Что я сделал не так? Тоха суетливо одевался, и я покинул его на заднем сиденье, чтобы одеться тоже… Или он наврал про девственника? Брюки мои измялись, придётся домой заехать, прежде чем на склад возвращаться. Полностью одетый Тоха молча уселся впереди, даже пристегнулся. Я подал Малыша к дороге. Теперь долго у меня вставать будет от любых упоминаний о Беленькой. – Это… Кир… – Он заговорил, только когда мы выехали на проспект. – Не обижайся, ладно? Какие тут обиды? Наоборот, спасибо. На всю жизнь тебя запомню. Падлу. Вентворт Миллер доморощеный. Олимпийская звезда - голубой гигант. Корону б тебе лопатой подправить. – Не гони, Тоха. – Тренируюсь по вечерам. Не могу, меня вырубать будет. А в субботу можешь? Я чуть педали не спутал. Скромняга, блядь! Сидит, молчит. И я тоже, дятел унылый. Амплитуда сегодняшнего настроения точно в гроб сведёт. – Конечно, дурик! Номер давай. Тоха вышел у спортцентра на перекрёстке Кирова, напоследок только сжав мне руку – стёкла в Малыше не сильно тонированные. И, тихо ликуя, я смотрел, как он резво скачет по ступенькам. Теперь пусть хоть затренируется, по субботам тренировать его буду я. Тоха, чудо бритоголовое. Моё. Я достал сигарету, опустил окно и наконец-то довольно затянулся, глядя на стеклянные двери спортцентра. С Тохой бросить придётся, наверно, это Денис курил. Денис.