Until

- Знаешь, - когда он не на работе, голос совершенно другой. - А, забудь. Бел вытирает кровь с разбитой руки, перевязывая бинтом свежую рану; на белой ткани выступают насыщенно-алые, темные до черноты пятна. Даже королевская кровь прекрасна и пьянит сильнее, чем у простолюдинов; разгоняет адреналин по венам. Когда не на ком оторваться, отвратная копия или неудавшийся оригинал приходятся как нельзя кстати. - Джилл... Расиэлю нравится, как с придыханием обрывается голос брата после драки, когда он хочет что-то спросить; пришедшая боль охватывает каждую клетку, и становится невозможно дышать. У Бела действительно не самое крепкое здоровье для представителя королевской семьи в столь опасное время. Кронпринц прикладывает руку ко рту и заходится приступом кашля. Сквозь густую копну волос Король видит больше, чем простые смертные; в отличие от них он сосредотачивается на деталях. Он знает по детству, что случается в случае проигрыша – трепетно ожидаемого – экспринца: дрожат рефлекторно пальцы, блестит на них кровь, и Расиэль уже на подсознательном уровне выяснил, что Бельфегор – имя его, брутальное и донельзя пафосное, идет вразрез со смазливым образом и обманчиво-ломким телом – щемит, почти жмурит глаза. Сейчас ему не нужно отрывать зада от кресла, нет нужды даже удосужить себя зациклить взгляд, не нужно подавать голос и нагибаться, не нужно хватать братца за волосы, внимательно всматриваться в напряженное лицо, хранящее последнюю надежду, и под корень обрезать только отросшую челку в качестве трофея, ударив напоследок близнеца о пол – ему все это не нужно; Джилл знает, что беспомощный, никчемный Бел не понимает своего положения, и Королю становится достаточно упования непониманием гения. Они были такими и всегда будут. Бельфегор не поднимает брошенное ему полотенце – добрый знак братской заботы – и, хмыкнув, на подкошенных ногах, не теряя гордости, ложится на кровать. А Расиэль смотрит внимательно – изучает. И почти презрительно хмыкает, когда замечает, где останавливается собственный взгляд, спеша перевести его к лицу. Копия ядовито прыснул. Проныра. Он-то все знает. Бел пытается ухмыльнуться, но судорога искажает его и без того искореженное чернеющими гематомами лицо. - Ты такой беспомощный. - Заткнись. Даже Арахну на одном из кругов перерождения уничтожат еще яйцом. Расиэль усмехается. Бел не улавливает насмешки и в ответ не парирует. - Я заканчиваю письмо. Давай, внеси участность хоть под конец. «Тем же, чем и всегда», - собирался ответить Бел. - На чем ты остановился? - «I love him». Давай что-нибудь на «h». - Бел ответит. Он любит ребусы. Мама всегда просила братьев любить друг друга, что бы ни случилось и обязательно сообщать ей об этом в любое время, «чтобы ваша мать сумела сохранить лицо, будучи столь гордых за прекрасных сыновей». – «...until a hate». Близнец повеселел с небольшой полуиронией-полугоречью. Джилл дописывает. - Знаешь, - повторяет он как поначалу. - Я ни за что не вернусь в эту чертову «семью». И лишь из-за тебя. О да. Он понял это задолго до того, как осознание пришло. «I love him all of a heart». Это понятно и без слов. А сейчас Бел отодвинет челку, откроет занавешенные до этого глаза, взглянет на Подлинник и – к стене. Не в этот раз, болван. Не дорос еще такие вершины брать, чтоб Королем вертеть. Джилл чувствует отвращение. Он хочет выколоть нелюбимым складным ножом братцу глаза – этот смеющийся прищур. И разбитые губы, что верещат излюбленное: «ши-ши-ши~» невозможны. Нетерпимы. Как и весь он. Расиэль больше выворачивает ему руку, чем целует, не замечая, что и смеется – в унисон. - Ще-ще. Бел не вернется в семью. Определенно. Ведь он никогда и не сбегал.