Поле

Когда седина дает в голову, а бес в ребро, Джоку как никогда кажется, что ему все еще отчаянные шестнадцать – вот он просыпается утром, когда узнает, что великий Арч возвращается на родную планету, вот робеет (и, конечно же, не показывает этого!) перед строгим взглядом, вот начинает свою настоящую жизнь – все, что было до тянется болотом, а все, что после – утягивает в водоворот. Ди Джоку шестнадцать, тридцать два, сорок восемь – события, люди, годы сменяют друг друга калейдоскопом, чередой полос белых и черных – через пару минут ему пятьдесят. Он усмехается. Думал ли он когда-то так далеко? Что загадывал? Но ответ приходит сам собой – ребенком он думал только о кубке, жизнь после для него не имела значение априори (а если и имела, то будучи победителем кубка любое «после» казалось абсолютно неважным и незначительным). Подростком – о том же самом, еще чуть-чуть о внезапно появившемся отце; Джоку хотелось не просто звания лучшего футболиста Галактики, ему хотелось славы, признания, величия зависти ему хотелось больше всего. Только юношей у него открываются глаза – когда льдисто-голубые в отчаянии закрываются – он теряет друзей, родных, любимых в пылу своих злых речей, реализованных амбиций. Все обиды, ссоры, претензии становятся фоновым шумом – но теперь у него есть слава, признание, величие – негоже самому лучшему футболисту Галактики делать первый шаг. И плевать, что первых шагов он не делал никогда. А потом шагать оказывается некуда. Мэй исчезает в ослепительно белом вихре шума, будучи абсолютно чужой девушкой, оставаясь самым родным человеком. Майкро-Айс, его лучший друг, не успевает даже осознать, и исчезает вслед за ней. И все обиды, ссоры, претензии становятся абсолютной тишиной. Безграничным вакуумом длинною в год. Джок однажды, совершенно случайно, стоя в очереди за обедом в столовой Лиги, слышит фразу, что никакая тьма не бывает абсолютной – в каждой скрывается по тысяче оттенков. И он понимает ее даже больше чем те, что ее произносят – сердце в груди сжимается тисками – на поднос ставят абсолютно безобразный «Вкус победы». Кажется, у его боли действительно были самые разные тона. А потом они возвращаются. Все, до единого; Джок не слушает, где они были, ему, честно говоря, абсолютно плевать на то, что было до (на пропавших и вернувшихся детей, ему, хоть и стыдно, но тоже все равно) – он порывисто обнимает Майса, прижимает к себе донельзя худую Мэй, и, впервые за последние двенадцать месяцев, кажется, что дышит. После должен идти хэппи-энд – они играют свадьбу. Не свою, конечно, и не сразу – в белом подвенечном платье к алтарю шагает Тиа, спустя полгода после возвращения и всех формальных процедур – Мэй за это время успевает поднабрать веса (и даже не возмущаться по этому поводу!), объясниться с Синеддом, прорыдаться с родителями, сделать кучу всего на самом деле важного. Единственное, чего она не делает – не возвращается в свой пентхаус на Генезисе ни сразу, ни после – расследование проводится на Акеллиане, и он первое время удачно аргументирует их сожительство тем, что не надо тратится на отели или придумывает еще кучу разных отмазок. А после время просто идет дальше. Темная полоса сменяется белой, и годы утекают сквозь пальцы. Мэй находит себя (на удивление) в дизайне одежды, Тран и Ахито в компьютерной сфере, Тиа – в счастливом материнстве и цветах Норату. Из них всех более или менее близкими к футболу остаются Рокет, решивший пойти по стопам дяди, и сам Джок, метивший на место Адим; Майкро-Айс счастливо вписывается в мир маркетинга и социальных сетей, обрастая козлиной бородкой. Разбиваясь по группкам, после они все остаются семьей – «стаей», как любит шутить Тран. Они так и не становятся мужем и женой на бумагах, как бы мать Мэй не ругалась, но их дочь рождается первым днем в середине лета, с солнцем в волосах, получая такое же солнечное имя – Ди Джок обожает своего первенца, души в девочки не чает – сначала ему откровенно страшно: он никогда не думал, что может быть хорошим отцом. После Сонни спрашивает его является ли он сам хорошим родителем для него, и тогда Джок понимает, что секрет отцовства крайне прост – любить своего ребенка. К своим младшим детям – двум мальчишкам – он старается относиться строже, быть мудрее, однажды в наказание отправляя их в ссылку с дедушкой королем Пиратов бороздить Галактику. Наказание становится настолько прекрасным, что потом дети почти изводят его и свою мать своими выходками, и пиратство невероятно быстро перекочевывает в разряд поощрений, а вечера в книжном клубе с бабушкой – в настоящие угрозы. Тран тогда смеется, что отправлять хулиганов в пиратство действительно гениальный метод наказания, но рыжий лениво отмахивается – по крайней мере, теперь эти двое поддаются хоть какому-то контролю. Джок ухмыляется, откидываясь на кресле у себя в кабинете, и смотря на голограммы на столе. Президентство в Лиге приходит к нему следующей осенью, после десятого дня рождения его младшего сына – Адим, уже давно и пост, и саму организацию покинувшая, роняет скупые слезы, вручая ему брошь и все регалии, а пресса слепит вспышками камер. Утром Ди Джок читает сводку новостей, смотря на свои голографии с инаугурации; напротив его очередной цели в личном списке становится ярко зеленая галочка, и он, откладывая планшет, думает, чем же заняться теперь. Он вздрагивает от грохота – дети грызутся из-за хлопьев на завтрак, роняя мамину чашку с кофе, и испуганно замолкают. Сверху слышатся шаги, и три пары глаз взирают на него с безмерным отчаянием. Джок смеется. Видимо, вот что он будет делать дальше. Джоку семь, когда он обретает мечту, шестнадцать, когда воплощает ее в жизнь – в детстве думается, что это все, что нет и не будет никаких «до» и «после». Часы бьют полночь, и внизу слышится копошение, а потом злобно шипит Мэй (Джок готов поспорить, что на Майкро-Айса) – кажется, Сноу Кидс все же не удается незамеченно проскользнуть в дом. Он улыбается и встает с кресла, прохрустев уставшей шеей. В коридоре слышен смех детей, и он знает, что Мэй с Тией сейчас зажигают на торте свечи. После жизнь только начинается.