Сахарные

Дарящие тепло и заботу руки греют: становится жарко не только телу, по которому разливается умиротворение, но и душе, словно постепенно зарождается новая магия, приводит к истокам медленно и лениво. Хорошим девочкам нравятся плохие парни — испещрённые шрамами, пахнущие свободой и независимостью, улыбающиеся так, что ноги становятся ватными, а перед глазами взрываются звёзды. Парни, за широкими спинами которых скрывается тёмное прошлое, покрывшееся мхом и корочкой пыли, ничем не скрытое, плотно затворённое и болезненное, и не стоит сковыривать болячки и проделывать зияющие дыры в ранах. Там неприятно свистит промёрзший воздух, протекает талая ушедшая вода. Поцелуи обжигают — кожа под ними горит, словно губы вмиг становятся расплавленным металлом; клеймо собственности сродняется с внешним сосудом, вжимается, а затем остывает навсегда, оставляя за собой ноющие, незатянувшиеся раны, чтобы потом вновь разодрать в кровь. Наслаждаясь эфемерностью, дышащим жадно и громко призраком, он упивается мимолётной властью, растянутой на долгие секунды, но продлённые минуты, пока за окном разрывается от града иссохшая от летнего зноя земля, пока не углубляются больше изрытые ямы и погибают некогда улыбающиеся ромашки и невинные васильки. Непогода ослепляет нескончаемой серостью, лишь внутри неприметного домика ласково улыбается солнце — едва заметно сияет, словно затухающая восковая свеча, добавить бы огоньку, продержаться бы ещё немного, тогда никакой холод не посмеет пробраться меж рёбер и сковать сыростью и слякотью мерно бьющееся сердце. Только слышит она, Люси, тиканье настенных часов и барабанную дробь разразившегося дождя, но никак не его, охмелевшего от прикосновений, сильного, конечно же, смелого, определённо, остроумного и грубого до невозможности, но такого настоящего. Не искусственно созданный человек, не изголодавшийся зверь в ужасающе изодранной шкуре — Лаксас в глубине души добрый, любящий и желающий остановиться когда-нибудь, найти тихое место и охранять: охранять свою женщину, охранять территорию и искренне верить в то, что всегда будет баланс, который придётся вправлять. Но для него не существует остановки, потому что цепи на шее делают его совершенно иным — Лаксас отказывается, ведёт себя эгоистично и берёт то, что считает нужным, поворачиваясь спиной и шествуя вперёд, ни шагу назад. Лишь мимолётно можно заглянуть в дверную щель, убедиться, что тревожный сон впервые за несколько недель спокоен, что в приоткрытое окно дует весенний ветер. И тогда они понимают — каждый по отдельности, каждый в своём личном уголке на другом берегу, на другой земле, на другой планете, через метеоритные завораживающие дожди, — что когда-нибудь придут перемены.