Иллюзия

Его движения изящны и выверены. Он не делает ни одного лишнего жеста. Художник. Даже его мимика – каждый лицевой мускул как будто подчинён высшему замыслу, единому для всего него. Когда я хватаю его за грудки и вжимаю в камень стены, мне кажется на какой-то миг, что он ударился затылком – настолько он безволен. Как сломанная марионетка. Но это иллюзия. Иллюзия… Ухоженный, но нервный. Он не умеет держать себя в руках, все его действия выдают внутреннее состояние. Порывистый, он сам не знает, куда кидаться. Таким я увидел его, впервые зайдя в кабинет. Он и сейчас такой. Знает, что осталось меньше суток. Просто знает, что должен меня спасти. Зачем? Кто я ему? Неважно. Он думать забыл о клятве Гиппократа, да он ни слова оттуда не помнит, как я не помню учебника за первый курс или не знаю теорий Фрейда – ни о мальчике, горящем в огне, ни о… Причём тут Фрейд? Одержимость нарастает. Да, пожалуй, я одержим им. С первой встречи, с самого этого его загадочного предсказания града. Какой град, когда в окно светит яркое-яркое солнце? Может, это и не град был вовсе? Может, падающие кольца. Падающие на асфальт с громким стуком, но не ломающиеся. Облака, полные обручальных колец. Облака не выдерживают такой тяжести, рвутся, и кольца падают на асфальт, а нам кажется, что это град. При чём тут кольца, когда воротник куртки Генри сжат в моих пальцах? Он не добрый доктор из детской сказки. Он не лечит зайчиков, лисят, волчат, моржей. Но и меня ему не вылечить. Да и от чего бы лечить? Я не знаю. Я хочу только, чтобы эти голоса замолчали. Чтобы жизнь продолжала течь, не останавливаясь, чтобы попялиться на меня. Мне хочется улыбнуться и сказать: «Эй, люди, всё окей! Что вы встали, идите дальше! Я добропорядочный американец, я не курю в вагонах поездов, чту Конституцию и Президента, помню наизусть свой номер страхового полиса и я не убивал своих родителей». Вот что мне хочется им сказать. Но Сэм о чём-то спрашивает меня, и это явно не тот ответ, который он хочет услышать. - Что произошло с твоими родителями? Он не слышит меня какое-то мгновение. Нет растерянности, нет ярости, ничего нет. Просто не слышит. Я и без того зол, иначе не цеплялся бы за воротник его куртки, как утопающий цепляется за соломинку. Почему мне кажется, что стоит дать ему уйти – и я больше не увижу его? - Есть то, о чём ты должен мне рассказать. Почему-то я продолжаю приходить к нему. Найти его легко, стоит мне только захотеть. Я рад, что это односторонний процесс. Кажется, рад. Он отпускает меня, как будто пугается своего порыва. Как будто пугается, что причинил мне боль. Это было бы смешно, если бы, отстраняясь, он не задел кончиками пальцев сигаретные ожоги на моём предплечье. Я знаю, дословно знаю, что он хочет сказать. Но не знаю, что он хочет услышать. Генри. Я просто хочу, чтобы ты остался. Разве мне сложно сказать это вслух? Просто «останься». Без громких заверений вроде «здесь слишком много прекрасного, чтобы уходить». Когда это говорила Лайла, это звучало искренне. Когда говорю я, это звучит нелепо. Лайла… Кто такая Лайла? Здесь и сейчас есть только я – и Генри. Сэм, ты настоящий. Всё остальное – только моя иллюзия, спасительная предсмертная иллюзия. Три минуты, растянутые на три дня. Прости меня, Сэм. Это не самые лёгкие в твоей жизни три дня. Философ верил, что всё, что есть вокруг нас – иллюзия, которой мы волей-неволей управляем. Как жаль, что я не философ. Если бы я мог управлять этой иллюзией, твои, Сэм, губы оказались бы чуть ближе к моим. Не знаю, зачем. Просто ты оказался здесь и сейчас, и я не чувствую перед тобой вины. Да-да, это самое главное. Я не смог бы смотреть в глаза Афине, а тебе смотрю. Афина… Кто такая Афина? Ты выйдешь за меня, а, Сэм? Твои глаза наполнены не слезами, а удивлением, и меня это устраивает. Полностью устраивает. Пока смерть не разлучит нас. А? Сэм? И, конечно, первая брачная ночь. Ты – стыдливый, как девственница. Ты же девственница, Сэм? Мне хочется расхохотаться, но я только делаю очередную затяжку. Я постараюсь быть нежным в твой первый раз в качестве моей жены. Жаль, что ты не слышишь моих мыслей. И вдвойне жаль, что я не философ, а иллюзия мне не подвластна. Зачем она тогда нужна, иллюзия?