Look at me

Я себя чувствую, но плохо. © Фаина Раневская

Из низко нависших, тяжелых, будто налитых свинцом туч на тихоокеанское побережье Олимпийского полуострова падал крупный мокрый снег. Он уныло чавкал под ногами Ким Коннвеллер и белыми узорами покрывал её вязаную шапочку и воротник тёмно-зелёной курточки. Хлюпая носом, Ким медленно брела из школы домой, с безразличием констатируя тот факт, что ноги у неё промокли, а значит, она наверняка подхватит насморк, заболеет и умрёт. Мысли о собственной смерти казались ей особенно привлекательными после того как выяснилось, что Джаред присоединился к секте Сэма Адли, а на её телефонные звонки либо не отвечает, либо сбрасывает вызов, а сообщения, посланные на телефон его нового дружка (Джаред до сих пор не удосужился приобрести себе новый) игнорирует. Несколько раз Ким приходила домой к Джареду, но всё так же безрезультатно: его не было дома. Однажды Ким посетила поистине гениальная мысль — позвонить Джареду с мобильного телефона своей матери. Естественно, в контактах Сэма Адли номер миссис Коннвеллер не значился, а значит, понять, кто звонить, попросту не мог. Трубку снял сам Джаред и, что-то жуя, жизнерадостно сказал: — Да! Я слушаю! Ким хотелось сказать ему так много!.. Расспросить, пожаловаться, поругать, расплакаться наконец. Но все слова, как назло, словно застряли у неё в горле. — Я слушаю! Говорите! — нетерпеливо проговорил Джаред и снова захрустел чипсами. — Джаред, это я, Ким, — пробормотала девушка и совершенно растерялась, что ей говорить дальше. Но Джаред, видимо, растерялся тоже. — Ким? — переспросил он таким тоном, будто между ними совершенно ничего не было общего. — Э-э… извини. Прости, Ким. — И он нажал отбой. А Ким удивлённо слушала коротенькие гудки в мамином телефоне. Постепенно до неё дошел, как ей казалось, истинный смысл его коротенького «прости». Это «прости» оказалось последней каплей и сказало нашей Ким о многом: её не любят, её не хотят, в ней не нуждаются, о том времени, которое провели с ней, вспоминать не желают и впредь будут игнорировать… Жизнь потеряла всякий смысл, а зачем жить, если она не нужна Джареду? Зачем есть, спать, умываться, ходить в школу, делать уроки и вообще дышать? Зачем строить планы на будущее, если оно не нужно ей без него?.. Ким подняла свои уставшие глаза к небу, и на её длинные ресницы тут же упали снежинки, через мгновение превратившиеся в капельки воды; Ким моргнула, и росинки вместе со слезами скатились по её смуглым щекам. Эти ужасные тучи выглядят так же беспросветно и безрадостно, как и её жизнь. Ей было очень больно. Конечно, Ким читала романы о любви. Там говорилось о «разбитых сердцах», «бриллиантовых слезах» и «осколках души» так возвышенно и романтично… В поведении Ким, наоборот, ничего возвышенного не наблюдалось: от горя сводило живот, немели руки, раскалывалась от боли голова и щемило в груди, точь-в-точь как у её семидесятилетней бабушки. Душевные страдания у нашей Ким всегда переходили в мучительные физические ощущения. Иногда она представляла свою собственную смерть; как она, такая юная, в красивом платье, лежит в гробу, а вокруг толпятся её бывшие одноклассники, и Джаред Кэмерон тоже, кто-то плачет, кто-то опустил голову в безмолвной скорби… Эти мысли приносили Ким какое-то странное облегчение. Ким ненавидела себя. За то, что она такая некрасивая. За то, что оказалась ненужной. За напрасную надежду и веру в то, что может быть любимой таким человеком, как Джаред Кэмерон. За то, что настолько боится физической боли, что никогда не сможет выпить смертельную дозу снотворного, перерезать себе вены или спрыгнуть с утёса. Или… может? Придя домой, Ким заперлась у себя в комнате и взяла чистый лист бумаги. Достала из пенала ручку. Сердце бешено колотилось. В висках стучала кровь. Итак, она готова к решительному шагу, пожалуй, к самому решительному в её жизни. Но… Ким задумалась. Что она здесь напишет? «В моей смерти прошу винить Джареда К.?» Или «Я так больше не могу, простите меня за всё?» Бред. Нужно что-то пооригинальней. Или такое, чтобы запомнилось всем и навсегда. Особенно этому злополучному Джареду, который не смог ей больше ничего сказать, кроме «прости». Слёзы душили её. Руки дрожали. Не в силах совладать с собой, она скомкала ни в чём не повинный лист бумаги, отшвырнула ручку и, повалившись ничком на кровать, разразилась громкими рыданиями. Пару раз она порывисто вставала с кровати и, полная мрачной решимости, бросалась в комнату своей матери и рылась в её аптечке. Поиски увенчались успехом: Ким нашла то, что искала. Но, подержав в руках пузырёк со снотворным и не найдя в себе решимости сделать отчаянный шаг, вместо снотворного, упрекая себя в малодушии, Ким выпила полпузырька валерьянки и снова отправилась в свою комнату рыдать. Спустя полчаса, набравшись храбрости, Ким снова вошла в родительскую спальню и открыла аптечку. Достала заветную бутылочку, повертела её в руках. Даже открыла её. Подержала несколько таблеток на своей ладони. — Ну это же так просто, — шептала она, глядя словно завороженная на маленькие белые таблеточки. — Давай, Ким, не будь дурой. Просто проглоти их и всё. Она действительно поднесла ладонь ко рту, лизнула таблетки, понюхала их; но что-то удерживало её от опрометчивого шага. Здравый смысл? Инстинкт самосохранения? Трусость покончить со всем и сразу?.. Ким почему-то склонялась к третьей версии. Наконец, решив всё-таки попробовать, чтобы не упрекать себя позже в трусости и не возненавидеть себя окончательно, Ким проглотила одну таблеточку. А потом ещё одну. И снова упала на кровать. Время шло. Безудержные рыдания постепенно сменились тихими всхлипываниями. Ким ждала, когда же она уснёт. Даже поплакала немного, жалея себя. Представила, как будут убиваться горем её родители, когда придут с работы и застанут её мёртвую. Нет, наверное, сперва они подумают, что их дочурка просто устала и спокойно спит. Не станут её будить и тем самым упустят возможность её спасти. Ким закусила губу. Ей было безумно жаль своих родителей, она была единственным ребёнком в семье и очень любила их. — Так нужно, — упрямо пробормотала Ким, поджала колени и закрыла глаза. Но сон упорно не шёл к ней. Как в детстве, пытаясь уснуть, Ким стала считать идущих по деревянному мостику мультяшных барашек. Но это принесло ей ровно столько же пользы, как и в детстве, а попросту никакой. Вскоре Ким снова охватил приступ жалости к самой себе, и она даже стала рассматривать свои руки с длинными тонкими пальцами (а вдруг она видит их в последний раз?); на среднем пальце правой руки была мозоль от шариковой ручки — она всегда много и прилежно писала… А вот шрам от укуса щенка. Надо же, в детстве её укусил щенок прямо за безымянный палец, на котором замужние дамы носят обручальное кольцо! А ведь пёсик мог и откусить палец… Что бы она тогда делала, выходя замуж, на какой палец ей бы надел колечко жених? — На таких дурах, как я, никто не женится, — проворчала Ким и снова заплакала. Ким не разбиралась в хиромантии, иначе бы знала, что её жизнь закончится не сегодня. У неё была длинная линия жизни. Намного длиннее, чем у Джареда… Ким вздохнула. Зажмурила глаза, пытаясь уснуть. Сколько мучительных минут она провела в ожидании собственной смерти, никто так никогда и не узнал. Но девушка успела передумать о многом, пока за окном совсем стемнело.