Название? Какое название?

«Я был готов сделать все. Абсолютно все. Лишь бы ты оказался девушкой. А ты, Италия, парень. И я – парень. Делаем вывод – я гей. Отлично! Прекрасно! Германия – гей! Я по уши влюбился в Италию. Меня можно понять – он похож на девушку! Безгрудую девушку с мальчишеским голосом, мальчишеской прической и такой же одеждой. Германия – гей. Боже, пошли мне смену пола! Чью-нибудь. Его или мою. О чем я? Я сильный, я не могу раскисать по таким поводам! Я же мужчина! Ну какой я к чертовой матери мужчина, когда я люблю Италию?..» Запись из дневника Германии. Я спрятал свой дневник в ящик и запер на все одиннадцать замков. В моем дневнике не очень-то много записей. Самая большая и насыщенная – в конце Второй Мировой, и вот сегодня. Насыщенная. У меня будто началось раздвоение личности. Я разговариваю сам с собой, порой вслух. Стороннему наблюдателю непонятно, о чем я говорю. Выглядит это примерно так: — Но так же… Это же… Это же все глупость! — Это не глупость, а правда жизни. Чего завелся? — Это все неправда! Бред! — Какой бред? Посмотри вокруг и не обманывай себя – все это чистейшая правда! О чем подумает сторонний наблюдатель? О том, что у меня леса выгорели, и я в это не верю? Что у меня заводы пива закрываются? Неурожай картошки? Агрессия других стран? Естественно! Это же все, что может меня беспокоить! Какие чувства, о чем вы говорите? Чтобы Германию беспокоили какие-то чувства? Это голода что ли? Ориентация? Ориентация Германии? Она у него вообще есть? Есть. Да, есть. Голубая такая. Тьфу, гадость какая. Я – гей!.. — Ну а что такого уж страшного? – вдруг спрашиваю я у своего отражения, приводя в порядок волосы, — не гей, а страна, желающая вступить в тесный союз с другой страной… Тьфу, как звучит гадко. Романо неделю назад отвез Моего Италию к себе, и сегодня Венециано возвращается домой от брата. Сегодня я выслушаю то, как я его, оказывается, ненавижу, еле терплю и еще куча всякого остального бреда. Что я такого сделал Романо, если он уже третий месяц увозит Венециано в гости, капает ему на мозги, чернит меня, выставляет в дурном свете и придумывает мне всяческие клички? Нет, мне не обидно. Мне просто надоело. И каждый раз я говорю Италии, что все это неправда, что он мне очень дорог, и кружки с пивом я в карманах не ношу, и десерты у меня – не сосиски с сахаром. — Я же тебя сам пирогом с земляникой угощал, ну какие сосиски с сахаром? — Но Романо сказал… — А он про меня все знает, да? Что он еще тебе сказал? — Что ты волосы картофельным пюре укладываешь… Вот где-то на этом моменте, на тридцать второй минуте разговора, я понимаю, что устал. Я крепко обнимаю Италию, пока он этого не попросил, и ухожу на кухню, где обязательно что-то съедаю. Яблоко, например. В два укуса. Но сегодня!.. Сегодня братцы-итальянцы превзошли все мои ожидания. Венециано открыл дверь своим ключом и молча, не смотря на меня и не здороваясь прошел в свою комнату. Послышалась возня. — Италия, — окликнул я его, появляясь на пороге. Венециано сидел верхом на чемодане и старался его закрыть. — Что? – всхлипнул он, не поднимая головы, стараясь совладать с упрямым замком. — Зачем ты собираешь чемодан? — Я уезжаю к брату, потому что тебе я не нужен, и ты уже нашел себе другого друга! Да что ты говоришь? Где же он, друг этот? Я почему-то только одного вижу, и тот от меня сбегает верхом на чемодане. — Это тебе Романо сказал? — Да! Вот же напасть! Я вздохнул и прикрыл глаза, приложив ладонь ко лбу. Это же как сильно Романо его убедил, что Италия не пошел ко мне с расспросами! Сила слова – великая сила! Мне стоило только открыть рот… — Не буду я тебя слушать! – всхлипнул снова итальянец, не прекращая попыток застегнуть чемодан. Замок, поддашься – сломаю, — ты совсем-совсем меня не любишь! Опять вернемся к началу дня и вспомним, что я люблю Италию. — Это почему это? – я приподнял бровь, прикрывая за собой дверь. — Потому что ты любишь своего нового друга! — И кто же этот таинственный друг? Мне уже интересно. Италия поднял на меня лицо и шмыгнул носом. Неужто, наконец, дошло? — У тебя правда-правда нет никакого нового друга? – Венециано опять всхлипнул. — Правда, — я кивнул и сел рядом, потрепав его по голове. — Но Романо сказал… — Он ошибся, — зачем вступать в конфликт, когда так не хочется? Очернил он меня, ну и на здоровье. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы гранату в руки не брало. А то это у них семейное. — Германия, а я тебе правда нужен? — Конечно, — я кивнул и мыслями снова вернулся к дневнику. Представим, что ты, Италия, женского пола! Я сгреб итальянца в охапку, стащил его с чемодана, посадил к себе на колени и, наконец, поцеловал. Сначала он уперся мне ладонями в грудь, но потом обхватил меня за голову и… … внизу раздался гудок. Италия выскочил из моих объятий и подбежал к окну: — Романо, я не могу к тебе переехать! Тут Людвиг меня не отпуска-а-а… Я потянул Италию за руку к себе, выглянул на улицу и зашторил окно. По-моему, я ясно различил злого Романо. Ну, не суть. — Италия… я тебя… — начал я и повернулся. Венециано сидел на кровати и тянул ко мне руки. Обнять? А вот и обниму, и пусть потом не жалуется! Я вновь сгреб его в объятия и поцеловал. Горячо, требовательно. Из поцелуя я узнал, что Италия совсем недавно ел пиццу, чьим вкусом он со мной поделился, не пожадничал. — Я тебя тоже люблю, — заявил он мне. Ночевали мы в комнате Италии. Где-то между кроватью и полом, я так и не понял. Зато я теперь прекрасно знаю, как приятно обнимать во сне разгоряченного итальянца, всего несколько часов назад стонавшего под тобой. И кстати, он совсем не жаловался!