Одна из тысяч ночей

Густав не возражает, когда я вхожу вслед за ним в его покои, и я расцениваю это как добрый знак. Может быть, сегодня наконец-то?.. Бал продолжался до двух часов, а когда приглашенные разошлись, Густав еще долго веселился за закрытыми дверями в избранном обществе. В этом его проблема: он не умеет останавливаться вовремя. Когда он наконец удалился к себе, то даже пошатывался от усталости и вдобавок обнаружил, что ему, оказывается, нестерпимо жмут туфли. Не правда ли, надо до утра танцевать, ужинать, играть в карты, гулять по парку, снова танцевать, чтобы сделать такое открытие? Я стащил с него эти злодейские туфли с драгоценными пряжками и на высоких красных каблуках и переобул в мягкие комнатные, отделанные беличьим мехом (Сандрильон!). Густав тем временем вынимал шпильки из куафюры. Когда он развязал ленту, удерживающую косу, и со вздохом блаженства встряхнул волосами, на меня, все еще стоящего на коленях, дождем посыпалась серебристая искрящаяся пудра, точно маленький божок осыпал молящегося волшебным порошком. Все-таки я ужасно люблю его! Но стоило мне схватить его и впиться в его губы, как он властно уперся ладонью в мою грудь. - Мой дорогой, я устал. Я очень устал, – слово «очень» было произнесено с трагическим придыханием. Опять это вечное «я устал» (как будто ему предстоит бог весть какая тяжелая работа! он в постели вообще не шевелится!). Впрочем, я несправедлив. Густав время от времени меняет напев, и тогда «устал» превращается в «занят». Иногда – это, право, не шутка! – он отговаривается головной болью (не имея опыта с женщинами, он и не догадывается, бедняга, какое анекдотическое впечатление производят эти внезапные мигрени prior coitum). Впрочем, бывает, что он не снисходит до изобретения отговорок и говорит просто: «Оставьте меня в покое, ради всего святого!» Я голову сломал, пытаясь понять, почему он не хочет. Вернее, хочет так редко. Ему что-то не нравится во мне? Он никогда не объясняет своих настроений, предоставляя мне доходить до всего своим умом. Итак, в чем дело? Я слишком груб для него? Хорошо, я буду терпеливее и нежнее. Поэтому я не настаиваю. - Я только помогу вам раздеться, ваше величество. Слава тебе, господи, Густав не имеет ничего против, и я помогаю ему избавиться от бального наряда. Он такой красивый в этой сверкающей парче, золотых вышивках, лентах, бриллиантах – ни дать ни взять шоколадная конфета от французского кондитера. Мне всегда немного жаль рвать золотую обертку этих конфет, такая она изысканная и искусно сделанная, но вместе с тем хочется добраться до того, что под нею. Плечи Густава точно каменные, как всегда в конце долгого дня, и я осторожно сжимаю их и разминаю, ощущая под ладонями острые косточки. Он расслабляется под моими руками – но мгновенно напрягается снова, когда я, потеряв терпение, прижимаю его к себе спиной и покрываю жадными поцелуями затылок, шею и плечи. Опять я поспешил, болван. Но я ведь не прикасался к нему… не могу посчитать, сколько времени. Больше месяца, уж точно. Кто сумел бы в таких условиях сохранить хладнокровие? В общем, я все испортил, и Густав в раздражении отводит мои руки. - Все, я хочу лечь. - Можно мне остаться, ваше величество? – спрашиваю я, стараясь, чтобы в моем голосе не прорвалась мольба. Это все и так достаточно унизительно, еще не хватало мне канючить и скулить. Густав с кроткой усталостью поднимает глаза в потолок. - Боже милостивый, опять этот человек за свое!.. - Позвольте один вопрос, сир, – я беру быка за рога. – Зачем я вообще нужен вам? - Как вы могли заметить, не за этим. – Густав хочет пройти в спальню, но отчаянье придало мне смелости, и я загораживаю ему дорогу. - Ваше величество, вы любите меня? Скажите, хоть немного… любите ли? Густав испускает драматичный вздох. Его тонкие губы шевелятся, точно он считает про себя до десяти. - Мне приятно ваше общество, когда вы ведете себя прилично и не забываетесь, как сейчас, – отвечает он в конце концов. – Когда я долго не вижу вас, то начинаю скучать. Мне важно ваше благополучие. И, наконец, я считаю вас прекраснейшим юношей на всем белом свете. Если это называется любовью, то я люблю вас. Но, боже мой, Армфельт!.. Ваши плотские аппетиты – это что-то пугающее и во всех отношениях ненормальное. Я бы, к слову, посоветовал вам обратиться с этим к доктору. Как ни печально было мое положение, а все же последняя мысль короля заставила меня покатиться со смеху. - Сир, посмотрите на себя. Вы не едите ничего, кроме вареных овощей, и пьете только сельтерскую воду. Вы мало спите. Вы не делаете ничего для поддержания своих сил, как будто задались целью стать бесплотным духом. И вы говорите мне, здоровому мужчине, испытывающему здоровые желания, что я должен показаться врачу! - Однако я удовлетворен и счастлив, – справедливо замечает Густав, – а вы, при всем вашем здоровье, отчего-то нет. Туше. Я развожу руками, признавая поражение. - И как же мне, по-вашему, быть с этим, ваше величество? Только не гоните меня к врачу, умоляю, врачи лечат от бессилия, а не наоборот. - Как же вы выходили из этого прискорбного положения прежде? - Хм… Прежде я в нем не оказывался. Все мои подруги были исключительно довольны. - Так обратитесь к этим дамам снова! – раздраженно бросил Густав и все-таки ухитрился ловко обогнуть меня и проскользнуть в спальню. – Довольно, Армфельт, спокойной ночи. И хватит строить мины. Позвольте напомнить вам, что это вы здесь для моего удовольствия, а не я для вашего, как вы, похоже, воображаете. - Но это не так, ваше величество! – потеряв терпение, я врываюсь за ним в спальню. – Любящие должны заботиться о счастье друг друга. Днем, за пределами ваших покоев вы мой повелитель, а я ваш нижайший слуга, но ночью, в этой спальне мы равны. Я для вашего удовольствия, а вы для моего. Иначе это не любовь. У Густава такое выражение лица, будто он по-настоящему вышел из себя и сейчас прогонит меня не только из спальни, но и со всех моих придворных должностей, а может, и вовсе упрячет в крепость. - Эти бесконечные диспуты с вами однажды сведут меня с ума. Я, кажется, разгадал секрет вашего неотразимого успеха у женщин: в тысячу раз легче уступить вам, нежели вести подобные препирательства, – говорит он с досадой и вдруг падает на кровать поверх одеяла как есть, полуодетым, бессильно разбросав руки. – Ваше счастье, я слишком устал, чтобы поступить так, как вы того заслуживаете с вашей наглостью. Поэтому я сдаюсь. Делайте, что хотите, и отпустите мою душу на покаяние. Да уж, не о такой победе я мечтал. Гордость требует повернуться и уйти. Но почему-то ноги не слушаются меня, и достаточно посмотреть на него, лежащего навзничь, чтобы понять, почему. Обычные люди, когда ложатся на кровать… В общем, они просто ложатся, и все. Густав же лежит как умирающий Гиацинт, хотя разрази меня гром, если я найду подходящие слова, чтобы описать, что особенного было в его картинной позе. Я знаю одно: он – самое невероятное, самое удивительное создание во всем подлунном мире, и я должен обладать этим чудом любой ценой. Нет, никуда я не уйду. Я растоплю этот лед, я заставлю его посмотреть на меня иначе – пылающим, помутневшим от страсти взором. Ведь так бывало раньше, редко, но бывало. Значит, есть какой-то путь, и я его найду. Надо только действовать постепенно и искусно, призвав на помощь все свои амурные таланты. Ведь я знаю в этом толк. Я опускаюсь на пол возле его ложа. Одна его рука томно свесилась почти до пола, такая тонкая, изысканная, холеная. Я беру эту восхитительную ручку и целую пальчики. Стараюсь дышать размеренно, смиряю свою страсть. - Я знаю, вы способны испытывать плотское влечение, ваше величество. Вам надо только прислушаться к себе и дать себе полную волю. Может, выпьете вина? - Нет, спасибо. - Тогда чего бы вам хотелось? Подумайте и ответьте откровенно. Я выполню любое ваше желание. - Я, по-моему, предельно ясно выразил свое желание лечь спать, но что-то вы не спешите его выполнить. Его хрупкая шейка в пышных алансонских кружевах вдруг начинает привлекать меня совсем в другом смысле – не целовать ее, а взять покрепче, резко повернуть направо или налево и совершить смертный грех цареубийства. Но я душу в себе злость вместо того, чтобы задушить Густава, и говорю нежно: - Вы непременно уснете, обожаемый повелитель, в моих объятиях, а я буду до утра беречь ваш драгоценный сон… Но сначала позвольте дать вам снотворное. Я снимаю с него туфли и распускаю чулочные подвязки. Медленное совлечение чулка с красивой ножки, не раздевание, а ласка – что может быть более чувственным для обоих участников игры? Но Густав закрывает глаза и делает вид, будто дремлет. Да будь он проклят! Что же это такое, разрази меня гром! Застежка его батистовых нижних панталон держится на белой атласной ленточке. Если задуматься, для чего Густав вяжет все эти кокетливые бантики на своем белье, кому предназначено это соблазнительное зрелище, когда он раз за разом ложится спать в одиночестве? Наверное, где-то в глубине души вы ждете того, кто оценит ваше неглиже, не так ли, царственный чаровник? - Какой прелестный бантик, сир, – говорю я и тихо тяну ленточку за один конец. - Только не порвите, – предупреждает Густав сварливо. - Что вы, возлюбленный повелитель, как можно? Ведь это такое чудо! - Прежде вы этих чудес оторвали немало. - Но не сегодня. В этот раз, обещаю, я буду очень, очень осторожен. В подтверждение своих слов я запускаю руку ему под сорочку, поглаживаю, едва-едва касаясь, прохладную туго натянутую кожу на плоском животе. Может ли быть у зрелого мужчины такое гладкое тело? Не удивлюсь, если он удаляет волосы, он столько времени проводит за туалетом, что мог и до такого дойти. Пальцы мои игриво пробираются за пояс панталон, но в последний момент я убираю руку. Еще не время. Хотя если он попросит как следует… И тут Густав действительно просит, но не о том. - Армфельт, – говорит он страдальчески, – нельзя ли поскорее?.. Я смаргиваю красную рябь с глаз и гоню прочь беса, советующего мне перевернуть кривляку на живот и устроить ему такое «поскорее», чтобы неделю сесть не мог. Но ведь после этого он меня к себе никогда не подпустит. А мне надо, чтобы было блаженство, чтобы он распробовал и хотел этого снова и снова. - Ваше величество, – я забираюсь на кровать и вытягиваюсь рядом с ним, – в любви торопятся только неумехи. А те, кто знает толк, растягивают удовольствие, – я развязываю оставшиеся бантики и вынимаю из петелек перламутровые пуговки, причем каждая дается с невероятным трудом, потому что руки у меня дрожат от нетерпения, а пальцы сводит судорогой. Как бы не оторвать ему чего-нибудь, в самом деле. – Вам нравится целоваться, мой король? - Да как бы вам сказать… «Лучше ничего не говорите», – думаю я и торопливо продолжаю, пока он не развил свою мысль: - На теле любого человека – решительно у любого, даже у вас – имеются местечки, умелое прикосновение к которым сводит с ума. Если вы не откроете их добровольно, я все равно их отыщу. Вот, например, – я скольжу подушечками пальцев вдоль его горла, – здесь такое нежное местечко, оно должно быть очень чувствительным. – Мои губы следуют за пальцами. Какая у него кожа!.. Я перестаю себя контролировать и почти вгрызаюсь в это белое горло, вызвав у Густава короткий судорожный вздох, который предпочитаю истолковать как выражение удовольствия. Рывком распахиваю на нем воротник, тяну вниз, оголяя костлявые плечи. Проклятые тряпки, не хочу их, прочь! Я весь горю как в лихорадке, и прохлада кожи Густава, эта нежная прохлада, которую я вбираю воспаленными губами, не может успокоить меня. Неужели возможно, чтобы мой жар не передался ему? Я лезу к нему в штаны (теперь уже не думая ни о каких играх) и хватаю ту единственную часть тела, которая неопровержимо относит его к мужскому полу. Предмет сей безжизнен. Незначительное отвердение можно счесть чисто механической реакцией на движения моих пальцев. - Почему, сир?.. – спрашиваю я, помертвев от отчаянья. – Почему вы не хотите меня? Я мерзок вам? Я уродлив? Я неумел в постели? Скажите, что со мной не так, черт побери!!! – я хватаю его за плечи и трясу. - Вы бы хоть побрились перед тем, как лезть ко мне, – отвечает Густав капризно. Разумеется, я брился. Я бреюсь каждое утро, но сейчас уже четыре часа (я слышал, как только что били часы), и, естественно, показалась щетина. А как он хотел? В отличие от некоторых, у кого почти не растет борода, я обычный мужчина. Может быть, Густав ищет некое свое подобие – бесполое существо с холодной кровью, с которым они смогут обмениваться голубиными поцелуями, не заходя далее? - И руки у вас мозолистые, как у грузчика, – добавляет его величество. Чтоб тебя!.. - Много ли грузчиков вы перепробовали на своем веку, сир? – интересуюсь я светски. Он рывком садится и гневно отталкивает меня. - Вы переходите границы, сопляк. - Это вы, черт побери, переходите границы! – ору я, потеряв терпение, и насильно опрокидываю его навзничь. – Сколько можно издеваться надо мной, в конце концов?! - Вон отсюда немедленно! – и Густав залепил мне пощечину. Надо признать, вышло у него неплохо. Я могу гордиться собой, ведь это на мне он в буквальном смысле набил руку. Помню его первые пощечины: звук получался смачный, но эффекта никакого. То ли дело теперь! Я прильнул губами к его ладошке, горящей от удара. - Ну-ну, давайте помиримся. - Убирайтесь! – Густав к миру не расположен и отталкивает меня, но мне вдруг пришло в голову, что он никак не может привести меня к повиновению, ведь не станет же он, в самом деле, звать стражу. И, успокоив себя таким образом, я с легким сердцем делаю то, о чем мечтал: впиваюсь поцелуем в его сердито сжатые губы. На мою многострадальную физиономию градом посыпались новые, весьма чувствительные пощечины, и я поймал руки Густава и вдавил в подушки. Тогда он укусил меня за нижнюю губу, и – проклятье! – его мелкие и острые зубки, как у хищного зверька!.. Это действительно больно, так больно, что теперь уже я готов от души его треснуть. Тем временем Густав, пользуясь моим замешательством, почти выскользнул из-под меня. Я хватаю его снова, мало заботясь о том, чтобы не причинить боли ненароком и не оставить синяков. Как же все-таки трудно его удержать, кто бы мог подумать! Маленький, непонятно, в чем душа держится, но выворачивается угрем и утекает как вода. Нет, не отпущу ни за что! Мы скатываемся с кровати на пол, и Густав все-таки вырывается, оставив у меня в руках половину своей сорочки. Как у него получается так быстро?.. Я все еще валяюсь на полу, а он уже вскочил и убежал из спальни. Я, впрочем, не особенно тревожусь по этому поводу: знаю, что он далеко не уйдет – не станет же он носиться по дворцу в таком виде. И в самом деле, когда я, раздеваясь на ходу, заглядываю в смежную комнату, Густав там. - Армфельт, – он предостерегающе поднимает руку, – не приближайтесь ко мне. Я не шучу. Я не хочу… Я запрещаю вам, слышите? - Вы ведь разрешили мне, – я непринужденно расстегиваю кюлоты. – Вы сказали, что я могу делать все, что хочу. - Я передумал, – Густав быстро оглядывается, намечая путь к бегству, но я успеваю его перехватить. - О! Вот, значит, какова цена королевскому слову? Куда бы уложить его? Диван в оконной нише слишком далеко, Густав, чего доброго, снова вырвется, пока я дотащу его туда. И я валю его спиной на письменный стол. Сопротивление становится отчаянным: Густав извивается, царапается, вырвал целый клок моих волос, врезал мне по лицу острой коленкой, когда я пытался раздвинуть ему ноги, разбил губу и едва не выбил передние зубы, между прочим. Радостно видеть, что наш монарх сам способен постоять за себя, королевские драбанты могут оправляться на пенсию. Ладно, раз так, то и я не обязан церемониться. Я всем весом впечатываю его в столешницу (кажется, у него кости хрустнули) и протискиваюсь между его напряженных бедер. - Завтра, животное, вы окажетесь в Лапландии, – шипит Густав. – Нет!.. Завтра вы лишитесь головы. Интересно, что будет сказано в приговоре по поводу моего преступления? - По крайней мере, я умру удовлетворенным, ваше величество. - Я тоже буду удовлетворен, когда вы умрете. - Вы будете удовлетворены гораздо раньше, – обещаю я, сжимая в горсти его мужское естество, ибо оно наконец-то несомненно твердое. И кожа Густава стала теплой, точно что-то нагревает его изнутри. – Хоть вы и не заслужили этого. Густав что-то отвечает, но я уже не слышу его: мне слишком хорошо. Нет, на самом деле, мне плохо: больно и трудно. Я ужасно, до одури хочу проникнуть внутрь, но никак не получается, и я вскрикиваю от злости и нетерпения. Но все-таки я преодолеваю боль и делаю рывок в этих тисках, и у меня получается. Он мой! Сквозь пелену перед глазами я вижу, как Густав судорожно запрокидывает голову, кусает губы и болезненно жмурится. Последнее мне не нравится, я хочу, чтобы он видел все, что я с ним делаю, и велю ему открыть глаза, и он повинуется – повинуется мне, потому что сейчас он в моей власти. - Не отпускайте меня, – говорит он. – Если отпустите, я вас убью. Еще чего. Даже не собираюсь. Мне так хорошо, что при каждом толчке я не могу удержать блаженного стона. Моя добыча так нежна, внутри еще нежнее, чем снаружи, и до чего же трудно прорываться внутрь!.. Не так тяжело, как поначалу, но все равно сладкая мука. Густав выпивает чашу удовольствия раньше, чем я: у него это всегда происходит слишком скоро. Он не умеет себя сдерживать и, подозреваю, не видит смысла. Есть люди, неспособные от природы к точным наукам, есть такие, кому медведь на ухо наступил, а мой король не умеет заниматься любовью. Впрочем, оно и к лучшему. Если бы он умел хоть что-то, кроме как лежать бревном, я бы однажды просто помер на нем от удовольствия. Я и так почти теряю сознание от остроты ощущений. Наклоняюсь к нему. Хочу целовать его. Его искусанные губы покорно разделяются. С какой обреченностью, какой жертвенностью принимает он мой поцелуй! Ах, бедная Лукреция в объятиях Тарквиния! Я чувствую, как вдоль моего хребта бегут огоньки, как будто кто-то вылил мне на спину ламповое масло и поджег. Горящее масло скапливается в области поясницы. Меня начинают сотрясать судороги – первая волна, с которой я справляюсь, потом вторая. Наконец, девятый вал. Тону. Я хочу, чтобы это продолжалось вечно, я еще не расправился со своей добычей, не насладился ею сполна, но я тону. Когда Густав с видимым усилием поднимается на ноги, я замечаю на столешнице пятна крови. Он поддергивает свои панталончики, и на тонкой ткани сразу же проступают кровавые отпечатки. Мне, как всегда, немного стыдно, но прошли те времена, когда это зрелище повергало меня в бурное раскаянье. Во-первых, я искренне хотел, чтобы все было по-другому, и сделал для этого все, что от меня зависело, не так ли? Во-вторых, я знаю, что Густав сейчас не чувствует боли. Неведомо, почему, но это факт. Иначе бы, я думаю, он не смог терпеть наши забавы. Все соответствующие ощущения придут к нему только назавтра, и тогда он, конечно, будет бросать в меня разными тяжелыми предметами и кричать, чтобы я к нему даже не приближался. Но я, разумеется, приближусь. Я ведь жить без него не могу.