Верноподданный

Я – твой возлюбленный? Помилуй, душка, что ты! На сцене твой партнер, конечно, я бурлил, Когда в улыбочке ужасные густоты Крошились и плыла испарина белил. Я целовал тебя, увязнув в каше грима. Мне чудилось, что ты вблизи еще смуглей, И черных жемчугов милей неизмеримо Казались мне глаза под наводью углей. К своим сухим губам я прижимал, как кубок, Помаду влажную смородиновых губок. Но чистой крови ждал – и не дождался зал. На сцене о любви доподлинной – ни слова! Припудрись-ка и стань высокомерной снова. Взаправду я в тебе лишь вымысел лобзал. Тристан Корбьер

Деревянная церквушка была украшена весьма скромно, и никакие витражи, колонны или барельефы не отвлекали взоров от корчащегося над алтарем Спасителя в крестной муке, изваянного безыскусно и несколько грубо и оттого натуралистично. На эту изломанную фигуру смотрел единственным глазом (в то время как второй был закрыт разбойничьей черной повязкой) рослый офицер с огромной шпагой. Странно было видеть выражение нерешительности на лице вояки, сплошь изрытом шрамами и оспинами. Он мял в ручищах треуголку, не смея заговорить с Господом, да и не зная, как это сделать по науке. Он давно забыл молитвы, которым учила его мамаша, а на бубнеж капелланов всю жизнь обращал не больше внимания, чем на скрип собственной портупеи, конское ржание и прочие звуки, сопровождавшие его существование в родном Нюландском полку. И сейчас он думал о том, что надо, пожалуй, уйти восвояси. Какого рожна он тут забыл? Церковь пуста, только он торчит один-одинешенек как прыщ. Может, его сейчас вовсе погонят, мол, лавочка закрывается, возвращайтесь, сударь, к обедне как все нормальные люди. Но он медлил на пороге, потому что Тот, Кто висел на кресте, был его последней надеждой. К кому еще обратиться? С кем заговорить, чтобы не сойти с ума? Он подумывал завести дневник, но доверять такие мысли бумаге опасно. Наконец он притулился на задней скамье и начал просто: - Господи, спаси меня от искушения. Ведь Ты же не хочешь, чтобы я грешил в помыслах или тем паче на деле? Ты знаешь, Господи, что я не такой, никогда раньше у меня не возникало и мысли о подобной мерзости. Да, я многократно прелюбодействовал с женщинами и, случалось, творил совершеннейшее паскудство, особенно по молодости, когда меня наконец-то выкупили из плена. Ты ведь знаешь, Господи, как сходишь с ума, вдруг оказавшись на свободе... Впрочем, откуда Тебе знать? Тебе тоже пришлось несладко, ничего не хочу сказать, но в русском плену Ты все-таки не был, и на Тебя не плевало годами родное правительство. Говорят, что Карл, последний из великих наших королей, особенно если нынешний не оправдает надежд... Так вот, Карл совершенно не щадил людей и, случалось, жертвовал ими даже не ради победы, а из простого удальства (отец, каролинский офицер, рассказывал мне, как покойник бросал их в совершенно ненужные атаки и бессмысленные штурмы только ради того, чтобы показать мощь шведского оружия), но он честно делил с ними все опасности и часто шел во главе атакующих со шпагой наголо. Никогда он не позволил бы себе, как последующие правительства, развязать бойню, сидя в Стокгольме, заставить солдат умирать и сдаваться в плен из-за бездарного командования, а потом, обнаружив, что войнушка – вовсе не такая славная затея, как казалась поначалу, поспешно подписать мир и забыть обо всем, в том числе и о людях, которые сражались за него, и бросить их на произвол судьбы. Король – отец своих людей, в отличие от сословий, которым вообще непонятно, какого черта надо и кто у них за что отвечает, поэтому, как Ты можешь видеть, о Господи, я роялист, подобно моему отцу и старшему брату Юхану. Мой младший брат Еран – другое дело, но он балбес, да и в русском плену не был. Ты думаешь, что я отклонился от темы, Господи, но это не так. Видишь ли, роялизм меня и погубил. Я хотел, чтобы наш молодой король, на которого мы возлагаем столько надежд, наконец-то стал королем не только по названию, но и на деле, а так как у нас сейчас многие хотят того же, потому что бедная наша Швеция подобна плутарховскому Риму накануне победоносного прихода Цезаря – кораблю без гребцов и кормчих, мотаемому по волнам, – и люди натурально устали от этого и желают какого-никакого порядка... Так вот, именно сейчас удобнее всего одним махом изменить положение вещей, и я знаю, как это сделать. Поэтому я снесся с королем и через это погиб. Мне долго казалось, что восторг и нежность к нему имеют лишь верноподданнические основания, что это естественное восхищение молодым человеком, слабым и изнеженным телом, но отнюдь не духом, горячо преданным своему отечеству и верящим в свое королевское призвание столь же крепко, как верил французский Луи XIV, но сочетающим ум, энергию и волю с самым пленительным и ласковым обхождением и, сверх того, пригожей наружностью. Но вскоре я заметил, что желание видеть короля и пребывать в его обществе стало одолевать меня постоянно, даже тогда, когда это было не нужно для дела и, более того, опасно (ибо секретность наших планов требует, чтобы нас видели вместе как можно реже и не связывали друг с другом). Однажды мне приснилось, о Господи, что наш король на самом деле женского пола, просто родители из каких-то соображений с младенчества выдавали девочку за мальчика, и будто бы эта тайна ведома одному мне. Сюжет был вздорен и абсурден, как свойственно нашим снам, но вместе с тем в самой этой идее (что Густав - переодетая барышня) содержится некоторое правдоподобие, принимая во внимание его рост, деликатность сложения и черт лица, а также некоторые повадки. Так вот, в этом сне, о Господи, я был счастливейшим из смертных, ибо эта девица меня любила, а я любил ее, и за закрытыми дверями мы упивались друг другом так, что в самый бурный миг я проснулся и убедился, что курок мой взаправду взведен, и это нестерпимо. Тогда я совершил грех рукоблудия – впервые, ибо впоследствии я стал прибегать к этому способу избавления от наваждений снова и снова. Прости меня, Господи, за это, но ведь это же лучше, чем совершить содомский грех, тем более, с собственным законным государем. А такая опасность существует, о Господи, ибо иногда мне кажется – хоть я, возможно, просто сошел с ума и вижу то, чего нет на самом деле, – что короля тоже влечет ко мне именно так, как женщину влечет к мужчине, и что ему нравится моя физическая сила и даже моя разукрашенная рожа, как, бывает, она нравится некоторым женщинам, полагающим, что безобразие часто ходит об руку с подлинной мужественностью. Помоги мне, Господи, ибо я боюсь подумать, чем все это кончится. Никогда у меня не было никаких противоестественных наклонностей, и я не хуже Тебя, Господи, знаю, что это мерзость и ужасный грех, за который на том свете можно угодить в пекло, а на этом – на виселицу. Я мог бы спастись, если бы немедленно покинул Стокгольм, но как я могу оставить короля после того, как обещал вернуть ему корону Густава Адольфа и Карла XII, корону, сияние которой не затуманено постыдными соглашениями ни с какими сословиями? Планы наши уже начали выполняться, и я не могу дезертировать. Но я боюсь, что не выдержу и пущу себе пулю в лоб, а ведь это тоже, говорят, грех. Так не допусти этого, Господи. Сделай так, чтоб я закрыл сейчас свой единственный глаз, а потом открыл его снова, и не было никакой преступной страсти, только преданность и готовность исполнить свой долг. Молодой пастор топтался на пороге ризницы и, смущенно разглаживая пухлыми пальчиками белый воротничок, следил за одноглазым верзилой, одиноко маячившим на задней скамье. Сей странный богомолец не принадлежал к его приходу, да и вообще не производил впечатления истинного христианина, однако молился истово, судя по напряженному безостановочному шевелению губ, и на его изуродованном лице читалось неподдельное чувство. Пастор раздумывал, не следует ли ему подойти и предложить помощь и напутствие, пока не бросил взгляд в окошко ризницы и не увидел поблизости от церкви двух субъектов в неприметной темной одежде и низко надвинутых шляпах - явных шпиков. Тогда все встало на свои места: опять какие-то слежки и интриги. Этим летом в Стокгольме все шпионили друг за другом, точно в пьесе про жизнь испанского двора. Ходили слухи о каких-то жутких заговорах, о том, что молодой и амбициозный король Густав III вербует сторонников в столичном гарнизоне и собирается ниспровергнуть конституцию (что он уже пытался однажды провернуть, еще будучи наследником, и за такие фокусы по-хорошему следовало короновать не его, а его куда менее шустрого брата Карла), в то время как другие утверждали, будто риксрод хочет запродать Швецию России и давно сделал бы это, если бы не граф фон Ферзен - единственный честный человек в правительстве и притом самый влиятельный, однако именно из-за своей влиятельности (а также из-за дьявольской гордыни и бешеного властолюбия, создавших доблестному графу немало врагов на пустом месте) ненавидимый коллегами по риксроду, которые спят и видят, как бы от него избавиться. Многое болтали люди, и были сведенья эти смутны и противоречивы, но все сходились в одном: дальше так продолжаться не может, и что-то непременно произойдет, и притом скоро. Пастор окончательно убедился в верности догадки, когда одноглазый, закончив общение с Господом, вышел из церкви, и шпики немедленно потянулись за ним, не особенно даже скрываясь. Ну и Господь с ними со всеми. Якоб Магнус Спренгтпортен знал, что давно оказался под подозрением и за ним следят по приказанию риксрода, и относился бы к этому философски, если бы по этой причине он не был вот уже вторую неделю лишен возможности увидеться с королем. Все эти дни он ходил не в духе, терзаясь не только оттого, что нужно обсудить столь много важных вопросов, относящихся к делу, но и потому, что представлял себе Густава на полутайных ночных сборищах в гвардейских казармах, очаровательного и смеющегося, со стаканом жженки в руке, в окружении поддатых и восторженных молокососов из какого-нибудь лейб-полка, раздухарившихся, орущих: «Да здравствует король!» и театрально бросающих шпаги к его ногам. Спренгтпортен тысячу раз говорил Густаву, чтобы он не полагался на них. Перевороты делают не лощеные столичные офицерики, недовольные тем, что долго не было повышений. Настоящее недовольство копится в провинциях, куда Спренгтпортен планирует отправиться при первой же возможности (находясь под надзором, он не может покинуть Стокгольм). Вот там бездарное управление и бардак ощущаются в полной мере, там люди дошли до последней крайности. Лучшее доказательство того, что юные романтики из лейб-гвардии нимало не опасны для правительства, – за ними не ведется слежка, как за Спренгтпортеном, и никто до сих пор не потрудился пресечь эти радостные ночные роялистские сходки, на которых дерзновенные разговоры ведутся под пунш и картишки. Формально в Швеции свобода слова, и никому не воспрещается болтать, пусть даже о ниспровержении конституции и возрождении старого доброго единовластия. Следят за одним Спренгтпортеном, потому что знают: он не болтает, а действует. Но Густав не слушал его и доверял кому не следует, а вернее сказать, доверял всем подряд, и из-за этого между ним и верным Спренгтпортеном часто выходили бурные ссоры, подкрепляемые бешеной, мрачной ревностью сподвижника – не только к офицерикам, в жизни не нюхавшим пороха, не только к дружкам короля, вроде этой бессмысленной штафирки Мунка, но и вообще ко всему, что занимало Густава помимо готовящегося дела. Как может он вечно отвлекаться на всякие пустяки – ходить по театрам, строчить письма во все концы света, покупать картины, отплясывать на балах? Почему у него есть какая-то своя жизнь, когда у некоторых давно уже нет в этом мире ничего, кроме него? Какое право он имеет растрачивать себя попусту? Иногда Спренгтпортен говорил себе, что легкомысленный и неблагодарный король совершенно не стоит ничьих стараний, и не хватит ли подвергать себя опасности из-за него? Иногда он кричал в сердцах: «Вы мальчишка, а не монарх!» Но ни одна из их ссор не продлилась долго. Потому что король был самым обольстительным созданием, какое только видел белый свет. Потому что природа дала ему пикантный бесполый облик – не мужчина и не женщина, а нечто изменчивое, неуловимое, многоликое. Это и завораживало в нем, если не останавливаться, конечно, на таких очевидных приманках, как изящное, удивительно соразмерное тело, нежная белая кожа и маленькие ручки и ножки, как у аристократичной красавицы. Поход в церковь не принес мира в душу. Спренгтпортен вернулся домой в поганом настроении и лежал на диване в затемненной комнате, пытаясь хоть немного подремать. С тех пор, как он ввязался в эту заваруху, нормальный сон его оставил, но только из-за постоянного нервного напряжения. Дел как раз было не много – по крайней мере, не так много, как в полку. Кто-то думает, что заговоры – это постоянные погони и приключения, но печальная правда состоит в том, что большую часть времени приходится сидеть на месте и ждать. В темную комнату заглянул слуга Рунеберг с подносом, на котором белела визитная карточка. - К вам некая мадемуазель Фаншетта, сударь. Спренгтпортен хотел выругаться и ответить, что не знает никакой мадемуазель Фаншетты и не хочет никого видеть, пусть проваливает, но, по счастью, ему бросилась в глаза надпись на обороте карточки: «Дорогой полковник, примите меня в память о нашей встрече у Лейонбакена», нацарапанные небрежным и неразборчивым почерком короля. Да и Лейонбакен был упомянут не случайно: там зимой, когда канал замерзал, устраивался публичный каток, и на нем-то Спренгтпортен впервые встретился лицом к лицу с Густавом, который явился на катание инкогнито. От мороза краски на его лице сделались ярче, он казался очень юным и беспечным, и Спренгтпортен никак не мог поверить, что это и есть король собственной персоной. Выходит, Густав нашел какое-то связующее звено. Хотелось бы верить, что достаточно надежное. Вечно он привечает всяких проходимцев… - Проси, – распорядился Спренгтпортен и сам принялся раздергивать гардины, за которыми прятался от солнца, в летнюю пору преследующего своим нескромным светом почти круглосуточно. Молча вошла сухощавая дама небольшого росточка. Тонкой длиннопалой лапкой подняла густую вуаль – и на Спренгпортена взглянули огромные синие глазищи. У него ноги подкосились от неожиданности. Настолько это было невероятно и безумно, прямо как в том давешнем сне. - Ваше величество, что вы творите!.. Густав метнулся к нему и зажал рот рукой. - Боже мой, зачем же так громко?! Нас услышат! Рунеберг, кажется, шпионил за своим хозяином. Во всяком случае, когда Спренгтпортен для проверки оставил в незажженном камине клочки бумаги, исписанные бессвязными знаками, которые могли бы сойти за тайный шифр, эти клочки в скором времени исчезли. Король сел на диван и привлек Спренгтпортена к себе. - Возьмите меня за руку, – прошептал он. – А лучше обнимите. Пусть думают, будто у нас приятное свидание. Тогда не покажется подозрительным, что мы шепчемся. - Вы не должны расхаживать в таком виде, – Спренгпортен послушно перешел на шепот, но прикоснуться к королю не решался, не отвечая за себя в этом случае. – Что, если вас узнают? Его величество в женском наряде!.. - Во-первых, я не расхаживаю, а езжу в карете, – Густав сам взял его напряженную руку и обвил вокруг своей талии. – Во-вторых, вы полагаете, я первый раз так одеваюсь? Меня никогда не узнают, тем более, под вуалью. «Зачем он так одевается? – ошалело подумал Спренгтпортен. – Сейчас-то понятно, но раньше?..» Рука, обнимавшая тонкую талию короля, напряглась до судороги. - В-третьих, – Густав уютно устроился у него в объятиях и потрепал украшенный шрамом подбородок, – вы можете изобрести для нас другую возможность увидеться? Спренгтпортен все еще потерянно молчал, и вид у него, вероятно, был преглупый, потому что Густав засмеялся – низким, мурлыкающим смехом, который мог бы в самом деле принадлежать мадемуазель Фаншетте. - Придите же в себя, – он по-кошачьи потерся щекой о плечо Спренгтпортена (поистине, он неплохо вошел в роль!), – мне нужно многое вам рассказать. Прежде всего, к нам присоединился третий… ммм… доброжелатель – главный лесничий из Кристианстада по имени Толль… Спренгтпортен дернулся. - О нет, только не это! - Вы знаете его? – тонкие пальцы короля успокаивающе гладили его лицо, прослеживая каждый безобразный шрам без малейшей брезгливости, словно эти отметины вызывали у него любопытство, уважение и некоторое восхищение. - Нет, и знать не хочу. Надеюсь, вы не выложили этому типу все? Что?! Выложили?! Сколько раз я говорил вам: вы все погубите! – рассердившись, Спренгтпортен рванулся, чтобы встать с дивана, но проказница мадемуазель Фаншетта обвилась вокруг него как плющ и не отпустила. - Не сердитесь на меня… – Огромные глаза совсем близко, легкое прохладное дыхание отдает горечью шоколада. – Как мне страшно, когда вы гневаетесь! Кто сказал эти слова – король или та, кого он изображал? - Вы могли бы хоть посоветоваться со мной, – проворчал Спренгтпортен, сдаваясь. Он не мог сердиться, не мог ни о чем думать, когда это гибкое и тонкое тело прижималось к нему, облаченное в женские тряпки. В женском образе и была главная ловушка: Густав играл так хорошо, что его сложно было воспринимать как мужчину, и разум так и кричал: «Можно! Бери! Пользуйся!» Дыхание утяжелилось, и, что хуже всего Спренгтпортен стал ощущать растущее напряжение в форменных кюлотах. - Но ведь я не мог встретиться с вами, – Густав шептал, касаясь губами его уха, даже задел мочку острыми зубками, – а принимать решение следовало быстро… Собрав всю свою волю, Спренгтпортен отодвинулся. - Ваше величество, не нужно настолько… Это дурная игра. - Вам противно? - Нет, Боже всевышний, нет, но… Мадемуазель Фаншетта грациозно приподняла юбки и забралась на колени к своему кавалеру, испуганно ахнув и округлив глаза, когда ощутила внутренней стороной бедра сквозь ткань кюлот крупное и твердое орудие. Спренгтпортен готов был провалиться сквозь землю от стыда. - Не правда ли, – выдохнул Густав и поерзал у него на коленях, как бы невзначай задевая напряженный орган, – близкая опасность так горячит кровь?.. – и запрокинул голову, позволяя целовать себя в шею. – Завтра вам нужно будет встретиться с Толлем, – шептал он, вздрагивая от поцелуев-укусов. – Он будет ждать вас возле театра при разъезде, в карете, которую вам подадут… – Он страстно прижал к себе голову Спренгтпортена, сбросив с него парик и до боли вцепившись пальцами в короткие жесткие волосы. – Затем он отвезет вас во дворец… Вас проведут ко мне, на часах будут наши люди, они не проболтаются… Спренгтпортен захватил крепкими пальцами его подбородок, чтобы не вырвался, не ускользнул, и впился в заманчиво рдеющие губы. А затем он сгреб мадемуазель Фаншетту на руки и отнес на кровать, не обратив внимания на то, что из ее прически по дороге выпал гребень, а с ножки свалилась туфелька. Рунеберг сидел на полу в прихожей и меланхолически надраивал сапог своего господина, когда с черной лестницы в квартиру проскользнул шпик. - Там снаружи стоит наемная карета, – сообщил он, толкнув Рунеберга ногой. – У твоего хозяина гости. Какого черта ты не смотришь? За что тебе платят, бездельник? - Хотите, сударь, я покажу вам, что это за гости? – усмехнулся слуга. Он сбросил башмаки, жестом показав визитеру, что ему следует сделать то же самое, и в одних чулках на цыпочках прокрался в комнаты своего господина. На пороге кабинета они остановились. Дверь, ведущая в смежную спальню, была распахнута, и какое-то время оба вслушивались в доносящиеся оттуда звуки – яростный скрип кровати, тяжелое мужское пыхтение, отрывистые, на выдохе, стоны. У входа в спальню висело круглое зеркало, в котором, если встать под определенным углом, можно было увидеть происходящее на кровати, пусть и не всю картину, но только нижнюю ее часть: расстелившиеся в беспорядке по постели задранные юбки кружевной изнанкой кверху, спущенные до середины мощных бедер кюлоты Спренгтпортена и его поджарую и мускулистую кавалерийскую задницу, ритмично опускающуюся и поднимающуюся, и две тощие, но в целом миленькие ножки в полуспущенных чулках, обхватившие его поясницу. Рунеберг цинично подмигнул шпику, и они на цыпочках удалились. - Неплохо, – господин полицейский машинально одернул на себе кюлоты, так как ему вдруг показалось, что слишком тесно они облегают. – На месте твоего хозяина я бы вовсе не тратил время на заговоры. На следующий день Спренгтпортен, как и было условлено, честно явился в театр и ерзал в абонированном кресле. На представлении присутствовал и король, хотя в этом не было никакой необходимости. Густав притащился в театр просто по велению души, он вообще редко пропускал хотя бы один вечер, но все равно представлялось немыслимым, как может он отдаваться развлечениям после вчерашнего. Спренгтпортен до сих пор ходил точно контуженный. Если бы не назначенная ему встреча, он целый день прятался бы дома, корчась от восторга и раскаяния, вспоминая и пытаясь забыть. В толпе, заполнявшей театр, он чувствовал себя как на горящей сковородке и за каждый взгляд, который бросал в его сторону очередной праздный зевака, мечтал дать в рыло. Густава любопытные взгляды не смущали. Он как всегда с видимым удовольствием приветствовал публику, которая в перерывах между действием то и дело стихийно принималась вопить: «Да здравствует король!» В таких случаях он весь расцветал и оглядывался по сторонам с радостным удивлением, точно уж никак не ожидал такой любви, затем подходил к бортику ложи и отвечал на французский манер – прикасался губами к кончикам пальцев и картинно простирал руки, как бы предназначая поцелуй каждому в зале и тем самым приводя всех в еще больший восторг. Это, конечно, хорошо, что он популярен в народе, это пойдет на пользу… Ложа короля была набита битком. Там пили вино, угощались фруктами, порхали веера в ручках прелестных дам и сверкали эполеты господ офицеров (тех самых, с которыми Густав ночами глушил жженку в казармах или скакал верхом по уснувшим улицам). Кажется, король назвал к себе всех своих сторонников. Кроме Спренгтпортена. Нет, это предусмотрительно с его стороны, Спренгтпортен все равно бы не пошел, а потом при встрече намылил бы ему шею за неосторожность… Но все-таки он не пригласил. Никаких признаков душевного смятения в поведении короля не наблюдалось. Собственно, и Спренгтпортен совсем не так ужасался грехопадению, как сам от себя ожидал. Все получилось на диво легко – почти как первый раз с женщиной. Спренгтпортен тогда тоже переживал. Нет, разумеется, была страсть, было нетерпение, но присутствовало и естественное волнение: как у них, у женщин, все устроено? Не осрамится ли он, все ли сделает правильно? Но, когда он оказался в теплых, мягких объятиях женщины, оказалось, что нет ничего проще. Тело само нашло путь, и не требовалась для этого ни смекалка, ни даже какие-то особенные усилия. Предаваясь ужасным и преступным мечтам о близости с Густавом, Спренгтпортен тоже чувствовал себя неуверенно. Он имел лишь теоретическое представление о том, как это происходит у двух мужчин, и сие действо казалось ему изуверски сложным. Однако на практике все вышло почти само собой. Он даже не заметил, как. То, что так легко и приятно, не может быть «противоестественным», а значит, и стыдиться тут нечего, рассуждал Спренгтпортен и теперь мучился только одной мыслью: любят ли его на самом деле, или это просто была игра? Наблюдение за королем в ложе настолько поглотило, что мало-помалу Спренгтпортен забыл о деле. Как в полусне он выбрался из театра после окончания представления и вздрогнул, когда один из кучеров, ожидающих у разъезда, окликнул его: - Ваша карета, господин полковник. Нет у него никакой кареты. Да и если б была, он все равно лучше пройдется пешком и остудит голову. К счастью, он вовремя вспомнил о назначенной встрече и нырнул в пыльное душное нутро кареты, где его с порога встретил внимательный взгляд нового соратника – Юхана Кристофера Толля, главного лесничего из Кристианстада. Им пришлось многое обсудить и согласовать, и, когда та же карета доставила Спренгтпортена к королевскому дворцу, время уже близилось к полуночи. Из предосторожности он не воспользовался ни одним из официальных входов – ни парадным, ни боковыми, пройдя через кордегардию, где дежурили в эту ночь свои люди. Его, как обычно, встретил безмозглый молокосос Мунк, пользующийся доверием короля неизвестно на каком основании, и повел потайными коридорами в покои короля. В этот раз он выглядел еще большим идиотом, чем обычно, потому что вырядился в шелковый восточный халат, а в волосах у него был пристроен раскрытый дамский веер, расписанный в китайском стиле. - У нас театр, – кисло объяснил Мунк. – Даже меня притянули, потому что не хватило исполнителей для всех ролей. Бог весть, почему я всякий раз соглашаюсь участвовать в этом цирке?.. Спренгтпортена всегда раздражала эта манера говорить о короле и его делах в снисходительном и утомленно-ироническом тоне. Конечно, он и сам считал театр и тому подобные увлечения Густава сущими глупостями, но ведь он мог предложить королю более стоящие занятия, а уж Мунку лучше было помалкивать. - Зачем вы служите при дворе, – спросил он сухо, – если обязанности так обременительны для вас? - Черт его знает, – пожал плечами Мунк. – Вероятно, мне просто негде больше служить, я ведь не в состоянии, в отличие от некоторых, купить себе какой-нибудь симпатичный чин… скажем, полковника Нюландских драгун. Спренгтпортен резко остановился посреди коридора и взял спутника за плечо, понуждая остановиться тоже. - Я ничего не покупал. И если бы ты, сопляк, прошел две войны и отличился в обеих, тоже получил бы назначение бесплатно. Мунк пренебрежительно сбросил его руку. - Ладно-ладно, герой, я шучу. На самом деле, все мы знаем, почему стараемся держаться Густава. Он сейчас вроде как банк, куда мы вкладываем капиталец в надежде когда-нибудь получить проценты… Хотя вполне может статься, что зря мы надеемся, даже если наша рискованная афера выгорит. Я подозреваю, что Густав по своей природе не слишком склонен к благодарности. Кажется, он всякое содействие и всякую службу принимает как должное. Впрочем, за это мы любим его еще сильнее: нам почему-то кажется, что это истинно королевское поведение. Тут они как раз оказались у цели, и Мунк распахнул дверь в апартаменты короля и жестом пригласил спутника войти: - Располагайтесь и подождите. Сейчас он будет здесь. У Спренгтпортена было совсем не то душевное состояние, чтобы вести дискуссии с Мунком, но отпустить эту наглую рожу просто так после всего услышанного он тоже не мог. Поэтому, когда королевский конфидент уже хотел прикрыть за собой дверь, Спренгтпортен негромко окликнул его: - Мунк. Тот ответил вопросительным взглядом. - Еще одно слово про короля в подобном тоне… - «…И я вырву тебе язык», – закончил Мунк. – Помню-помню. Он захлопнул дверь, и Спренгтпортен остался один в покоях, недавно украшенных и обставленных королем по собственному вкусу. Отделка комнат да театр – вот единственные сферы жизни, в которых Густав еще мог распоряжаться без опеки графа Ферзена и прочих господ (впрочем, и здесь его воля зачастую ограничивалась недостатком средств, которые все были в руках риксрода). По его желанию королевские апартаменты были избавлены от мебели с изогнутыми ножками, потускневшей позолоты и обвалившейся лепнины, словом, от всего этого обветшалого рококо. Теперь здесь властвовал благородный и ясный классический стиль, с которым Густав познакомился во Франции и который сразу полюбил: много свободного пространства и света, колонны ионического ордера, мебель простых очертаний, белый мрамор, вместо пухлых игривых амурчиков – профили богов и героев. Но прихотливая натура короля проявила себя и здесь, и академически суховатый классицизм был оживлен и смягчен: тут цветочный орнамент, там гора вышитых подушек на античном ложе, здесь персидский ковер. Дверь за спиной открылась бесшумно, но Спренгтпортен успел заметить, как колыхнулось свечное пламя от сквозняка, и обернулся. Перед ним стоял король. Хоть бы он словом или жестом показал, что вчерашнее имеет для него какое-то значение! Хоть бы улыбнулся! Но он лишь спросил быстро и деловито: - Ну, что? - О чем вы? – выдавил из себя Спренгтпортен. - О вашей встрече с Толлем, разумеется! - Вот как, – Спренгтпортен скривил губы. – Это все, о чем вы хотите поговорить со мной? Густав медленно подошел к нему, смущенно опустив глаза. - Сперва дело, потом – все прочие… радости. Разве не этому вы учили меня? - Да, и в самом деле… – во рту у Спренгтпортена вдруг невесть откуда появился горький вкус, а сердце пронзило болью. - Что с вами? – недоуменно спросил король, следя за меняющимся выражением его лица. Спренгтпортен не знал, как ответить, чтобы это не звучало постыдно, глупо, жалко. - Вы и эти ваши гости, ваш любительский театр… Как ни в чем не бывало… В такое время!.. Густав рассмеялся и повел тонкими плечиками – дескать, убейте, не понимаю. - Ну да, у меня гости, но это только для того, чтобы ваше прибытие во дворец в такой час не привлекло слишком большого внимания. - Сделайте одолжение, не надо этого… У вас столько увлечений, столько занятий… Обо мне вы и думать забыли, так? Не о моей встрече с Толлем, а именно обо мне. - Как вы можете говорить такое?! – Густав порывисто кинулся к нему в объятия, одной рукой обвил его шею и наклонил голову так, что губы их соприкоснулись. – Я думаю о вас целый день, весь остальной мир для меня как в тумане. Спренгтпортен чуть отстранился и пытливо вгляделся в его глаза. Все чисто, ни проблеска фальши, которую он, человек поживший и опытный, тотчас разглядел бы. Но он все равно боялся поверить и проворчал: - Кажется, вчера мы были на «ты»… - Ты первый обратился ко мне на «вы», – напомнил Густав, – а я вдруг побоялся напомнить тебе. Так глупо… Я боюсь показаться слишком сентиментальным и утратить твое уважение, мне хочется быть достойным тебя, а ты такой сильный, твердый, как плутарховский герой. Их губы снова нашли друг друга, и на этот раз было сложно понять, по чьей инициативе это произошло. Они поцеловались сперва нерешительно, затем – с растущей страстью и наконец уже просто как сумасшедшие, забыв о том, что нужно дышать. - Зачем я тебе сдался?.. – спросил Спренгтпортен, облизывая саднящие губы. – Подумать только, кто ты и кто я? Возможно ли, чтобы ты действительно любил меня – с моими-то манерами, с моим солдафонством… с моими безобразными шрамами? - С твоими прекрасными шрамами, – выдохнул Густав, – знаками твоей доблести. Он убрал с лица Спренгтпортена черную повязку, мгновение разглядывал сморщенное веко, прикрывающее пустую глазницу, и вдруг с нежностью прикоснулся к нему губами. - На самом деле, глаз – это никакая не доблесть, – пробормотал Спренгтпортен, скрывая смущение и даже смятение, которое вызвал в нем этот странный жест. – Просто туда попала какая-то зараза, он воспалился, врачи ничего не смогли поделать, ну и вот. А здесь уже поработала картечь, – добавил он, когда легкие пальцы Густава пробежали по его изуродованной щеке. Густав быстро расстегнул тугой воротник его мундира, распустил завязки на горловине сорочки и обнажил шею и грудь. - А это? – спросил он, дотронувшись до шрама под левой ключицей. - Тут тоже ничего героического – продырявили на дуэли. А вот здесь кое-что поинтереснее, – Спренгтпортен одним рывком расстегнул полностью и сбросил на пол мундир, затем стянул через голову сорочку и показал королю извилистый шрам на боку. – Это какая-то прусская гнида под Нойенсундом приколола меня штыком, причем, кажется, даже дважды, а потом меня еще неудачно заштопали. Густав с неприкрытым восхищением разглядывал его мускулистый, покрытый шрамами и оспинами торс, и под этим взглядом Спренгтпортену стало жарко. Выдохнув сквозь зубы, он рванул короля к себе, торопливо и беспорядочно расстегивая на нем жюстокор и камзол. Когда они обнялись без преград из слоев ткани, грудь к груди, живот к животу, Спренгтпортен застонал, как от боли. Они лежали лицом к лицу, тесно обнявшись. Их губы соприкасались, и говорили они на пределе слышимости, скорее угадывая слова друг друга, нежели воспринимая слухом. - Толль говорит, что может поднять гарнизон Кристианстада в любой момент. Я думаю, стоит отправить его туда поскорее. - Нет уж. Придется ему подождать, когда я тоже буду готов. - Но ты неизвестно, когда будешь готов. За тобой следят, и ты не можешь даже покинуть Стокгольм. А Толль пока ни у кого не вызывает подозрений. Пусть он сделает то, чего не можешь ты! - Пусть он остудит голову и наберется терпения. - Почему? – король насмешливо улыбнулся. – Почему ты до сих пор не позволяешь мне полагаться ни на кого, кроме тебя? Разве ты не получил еще достаточно доказательств, что в моем сердце ты занимаешь особое место? - Потому что я в принципе не полагаюсь ни на кого, кроме себя, – Спренгтпортен легким толчком заставил его перекатиться на спину и наклонился над ним, опираясь на локоть. – А главное, выступать следует только вместе, потому что поодиночке нас разобьют. Так что пусть твой драгоценный Толль дождется, когда я тоже буду готов начать. - Я боюсь, что если мы будем тянуть… – недовольно начал Густав, но договорить не успел, потому что сухой жесткий рот впился в основание его шеи, и король ахнул и поежился. - Доверься мне, – прошептал Спренгтпортен, когда у него в легких закончился воздух, и он был вынужден оторваться от этой белой гладкой шейки. – Даже если бы ты не был королем, я сделал бы тебя им. Я дам тебе все, что ты захочешь. – И снова ушел с головой в дурман поцелуев. Вчера его немного смущало, что тело, которое он ласкает, – тело мужчины, и он даже не стал раздевать Густава до конца, потому что женская одежда отчасти скрывала это обстоятельство. Но теперь смущение осталось в прошлом, и он даже откинул прочь простыню (поборов легкое сопротивление Густава), желая все видеть и все осязать. Он покрыл поцелуями все тело возлюбленного, не пропустив ни одного местечка, и даже, одурев от вожделения и уже не отдавая себе отчета в том, что делает, припал губами к мужскому естеству короля. Тот дернулся было, но Спренгтпортен силой прижал его бедра к постели и довел дело до конца. Густав распластался под ним и смотрел перед собой из-под полуопущенных век, и неожиданно его сонный осоловевший взгляд пересекся с ошарашенным взглядом Мунка, некстати заглянувшим в королевскую опочивальню. К счастью, дверь не скрипнула, а толстый ковер приглушил его шаги, и Спренгтпортен ничего не заметил (да и мог ли он вообще что-то заметить, опьяненный вожделением?). Мунк коротко прижал руку к сердцу, дескать, покорнейше прошу прощения, и удалился – по-прежнему с вытаращенными глазами. Спренгтпортен удалился восвояси в пятом часу утра, едва передвигая ноги от сладостной усталости. Густав в халате, с растрепанными темными волосами, в гуще которых остатки пудры смотрелись ранней сединой, вошел в комнату Мунка и весьма бесцеремонно его растолкал. - Господи, помилуй! – изображая кромешный испуг, Мунк натянул одеяло до ушей и забился вглубь алькова подобно пугливой нимфе. – Не приближайтесь ко мне, ваше величество, не то закричу! Предупреждаю, я честная девушка. Вам что, мало одноглазого, раз вы явились по мою душу? - Твоя душа, Мункен, никогда меня не соблазняла, – Густав присел на край стола. – Я лишь хотел предупредить тебя, что если ты вздумаешь распускать язык, то тоже лишишься глаза, а вместе с ним и мозгов, которые полковник Спренгтпортен выбьет из тебя одним пистолетным выстрелом. У тебя есть в этом сомнения? - Ни малейших. Ваш визит с предупреждениями в этом смысле совершенно излишен, могли бы и не утруждать себя… и не поднимать меня в такую рань, к слову. Но раз уж вы это сделали, позвольте сказать, что я ваших похождений не одобряю… - Увы, мне не жить без твоего одобрения! - …И вообще не ожидал от вас такого. Я-то думал, вы скромны и добродетельны, как Иосиф Прекрасный. - Я таков и есть, – Густав потянулся с удовольствием и со столь свойственной ему грацией, – но, видишь ли, этим летом в воздухе разлито нечто возбуждающее и будоражащее нервы. Я сам не свой и весь горю. Ты разве не чувствуешь, Мунк? Ах, да, ты, вероятно, всегда это чувствуешь… – король встал и туже затянул пояс халата. – Что ж, спи. Мне, пожалуй, тоже нужен отдых, хотя – поверишь ли – я ничуть не устал. Встречаться слишком часто было по-прежнему опасно, но страсть, как водится, заглушала голос благоразумия, и любовники проводили вместе каждую ночь. Спренгтпортен казнил себя за это страшно. Ладно, король – взбалмошный юноша, не привыкший ни в чем себе отказывать, но он, старый, испытанный, дисциплинированный солдат, он-то о чем думает? Впрочем, известно, о чем: об этом маленьком аккуратном рте, о дыхании, пахнущем то апельсиновой водой, то шоколадом, о гладкой прохладной коже, о тонких, быстрых и легких ручках, шаловливых и в то же время трогательно неумелых… Тут мысль Спренгтпортена обычно останавливалась, потому что дальнейшее он не смел проговаривать даже про себя. Он уходил из дворца, шальной и совершенно опьяневший, и сам черт был ему не брат. План государственного переворота был готов. Ждали только удобного момента, когда Спренгтпортен сумеет выехать из столицы к своему полку. Опасаясь слежки, заговорщики не могли собраться все вместе, и король встречался с каждым по отдельности и объяснял стоящие перед ними задачи. Настал черед королевского брата Карла и Мунка. Втроем они сидели за столом и делали вид, будто пьянствуют. - Наша маленькая затея называется «Опера», – говорил Густав, поднимая бокал в тосте. – Вы, конечно же, догадались, что это я ее так окрестил, и без ложной скромности полагаю имя весьма подходящим. Каждому из нас отведена в сей опере роль, которой надлежит придерживаться неукоснительно. Я буду лентяем, бахвалом и идиотом. Вам, Карл, предстоит сыграть завистливого младшего брата, мечтающего о моей короне. А ты, Мункен, будешь предателем. - Кого же я предам? – поинтересовался Мунк, наколол на вилку стебель спаржи и обмакнул в соус. - Меня, разумеется. - А положительные персонажи в вашей опере будут? – спросил принц Карл. - Непременно! – с готовностью откликнулся король. – Государственные советники Каллинг, Пеклин, Функ, Рюдбек… граф Ферзен, естественно. Исключительно достойные, благородные герои. Благородный герой граф фон Ферзен не замедлил выйти на сцену. Однажды он явился к королю без доклада, холодный и мрачный: - Ваше величество, риксроду известно, что полковник Спренгтпортен почти каждую ночь бывает во дворце. Можете вы объяснить, что у вас за дела с этим человеком? Король принялся довольно талантливо и изобретательно лгать, уверяя, что полковник Спренгтпортен, дескать, только ужинает у него и играет в карты в числе прочих гостей, но было крайне наивно с его стороны воображать, будто Ферзен поверит, что у одноглазого вояки средних лет может быть что-то общее с развеселой молодой компанией, поглощенной любительским театром и, разумеется, флиртом и прочими галантными затеями. К тому же, согласно донесениям соглядатаев, Спренгтпортен уходил из дворца под утро, значительно позже прочей компании. Поняв, что ему не верят, король принялся столь же талантливо и изобретательно давить на жалость, хлопая ресницами и ломая руки. - Довольно, ваше величество, соберитесь с силами и извольте отвечать без уверток, – отрезал Ферзен. – Лишь из добрых чувств к вам я беседую с вами наедине. Выведете меня из терпения – будете держать ответ перед риксродом. Итак, я повторяю свой вопрос: о чем вы беседуете наедине со Спренгтпортеном и не склоняет ли вас этот человек к неким антиконституционным действиям? - Уверяю вас, граф! – воскликнул Густав, закрыв лицо руками. – Наши встречи не имеют никакого касательства к политике. О, почему вы не верите мне? - Потому что, увы, не могу представить себе, что еще может связывать двух столь различных людей. А вы не желаете представить никакого правдоподобного объяснения. - О, как вы мучаете меня! За что?.. Позвольте мне сохранить все в тайне, ради всего святого! Поверьте моему честному слову! Разве я когда-нибудь лгал вам, граф? - Постоянно! – с полной искренностью ответил Ферзен, и тогда король, поняв, что для него нет надежды, прибег к последнему средству – а именно, закатил истерику. При всех вывертах и капризах, столь свойственных Густаву, Ферзен не мог отделаться от необъяснимой и иррациональной симпатии к нему. Но эти сцены, воля ваша, допекут и самого терпеливого! За годы их знакомства король мог бы уже заметить, что если они и оказывают на Ферзена какое-то действие, то только противоположное задуманному. - Вижу, вы не желаете разговаривать со мной, как подобает взрослому человеку, ваше величество, – сухо сказал граф. – Я слишком занят, чтобы наблюдать подобные спектакли. Встретимся позднее, когда вы успокоитесь и будете в состоянии говорить здраво. Как только Ферзен величественно удалился, королевские слезы иссякли. Все еще тяжело дыша после бурной сцены, сыгранной с полнейшей самоотдачей, Густав громко позвал: - Мунк! Твой выход. Мунк с быстротой, свидетельствующей о немалом опыте и постоянном пребывании в боевой готовности, принес флакон нюхательных солей, от которого король только отмахнулся с досадой. - Догони Ферзена и расскажи ему, чему ты на днях был свидетелем, – и, чтобы не оставить сомнений и недоговоренностей, Густав указал на дверь в свою спальню. Мунк вытаращился на него совсем как в ту ночь. - Шутить изволите, ваше величество? - Отнюдь. Ну же, иди быстрее, пока он не уехал! И постарайся быть как можно более… занимательным. Можешь добавить каких-нибудь живописных подробностей. Мунк растерянно озирался по сторонам, даже поднял взгляд в потолок, как бы призывая Всевышнего в свидетели творящихся тут несусветных дел. - Ваше величество, не напомните, как там был насчет того, что Спренгтпортен сделает во мне лишнюю дырку, если я проболтаюсь?.. Густав нетерпеливо вскочил с дивана. - Сделай милость, не рассуждай, у тебя это выходит из рук вон плохо! Поторопись лучше. Уверяю тебя, если ты этого не сделаешь, у Спренгтпортена будут неприятности еще более досадные. Как и у нас всех. - Пожалуй, и у меня тоже, так? – раздумчиво произнес Мунк, начиная постигать смысл игры. - Не сомневайся, – безжалостно подтвердил Густав. – Ты достаточно увяз в наших делах, бедный мой Мункен, чтобы пострадать вместе со всеми в случае неудачи. - Черт побери, чем только не приходится заниматься на вашей службе, сир!.. Помилуйте! Как я могу пойти и рассказать?.. Ведь и слов таких произнести не смогу! - Какая трогательная стыдливость! Дай мне нюхательные соли скорее, я сейчас зарыдаю. Но ты уже понял, вероятно, что угодил в скверную компанию, где твоя душевная чистота никого не волнует? Граф фон Ферзен садился в карету, когда его нагнал смазливый юноша из придворных (Ферзен не помнил его имени, но часто видел его поблизости от Густава). - Господин граф, постойте! Я слышал, вы интересовались, чем занимается король с полковником Спренгтпортеном… - При дворе все кавалеры подслушивают, точно дурно воспитанные лакеи, или через одного? – осведомился Ферзен с безграничным презрением. Честь молокососа явно не отличалась чрезмерной чувствительностью, и он продолжал смотреть лукаво и заискивающе. - Но ведь я могу быть вам полезным, господин граф. Хотите, расскажу? Ферзен опустился на обитое кожей сидение и слабым движением руки пригласил юношу в карету. Добывать информацию из таких источников было несколько противно, все равно что пить из немытого стакана, но… но… Ферзен против воли улыбнулся, потешаясь над наивностью короля: неужели он, окруженный такими продувными ребятами, в самом деле рассчитывал сохранить в тайне свои замыслы? Когда юноша заговорил, Ферзен перестал улыбаться. Как уже говорилось, он был по-своему привязан к Густаву и вместе с остальной Швецией возлагал на него определенные надежды. Его всегда уязвляло, что трон вот уже полстолетия занимают ничтожества, над которыми смеется собственный народ. Нынешний государственный строй казался Ферзену идеальным, он всегда был против единовластия, тем более, основанного лишь на праве рождения, а не на личных свойствах и заслугах наделенного властью лица. Но все-таки монарх есть монарх, даже если он не правит по-настоящему. Он должен быть фигурой, внушающей уважение и гордость, а не чувство неловкости и брезгливость. Ферзену казалось, что страна заслуживает в виде исключения короля, которого не стыдно предъявить на люди, и Густав имел все данные для того, чтобы стать как раз таким королем. Он прекрасно держался, хорошо говорил, образование, манеры, ум, характер – все было при нем. Ферзен со своей стороны старался придать ему побольше блеска. Например, увеличил денежное содержание, потому что, как ни крути, нищета мало вяжется с королевским достоинством. И вот он узнал, что на солнце есть пятно, что у Густава есть изъян, отвратительный и постыдный, который, стань он общеизвестен, превратит его в посмешище еще худшее, чем его полоумный папаша который умер, обожравшись пирожными, и Ферзен был уверен, что более позорного зрелища на троне Швеции быть просто не может. Но нет, вы поглядите-ка, это еще не предел. Ну что ж, как ни противно было ввязываться в эту дурно пахнущую историю, следовало принять меры. Прежде всего, похоронить королевскую тайну как можно глубже, чтобы ни одна душа не ведала. - Вы кому-нибудь еще рассказывали об этом? – спросил Ферзен у своего добровольного осведомителя, который сидел напротив и не сводил с него умильного взгляда: дескать, ну как, угодил я вам, господин граф? уж вы меня не забудьте. Тот затряс головой: - Нет, нет, что вы! Вам единственному. - Хорошо, – кивнул Ферзен. – И боже упаси вас распускать язык. Это понятно? Нынешних хозяев Швеции Спренгтпортен от всей души презирал и ненавидел, но для графа Ферзена делал исключение. Этот человек, сделавший Швеции много дурного, но и много хорошего тоже, производил впечатление скорее добросовестно заблуждающегося, нежели подлинного врага своей страны, как прочие господа государственные советники, которые, не скрываясь, брали деньги у иностранных дворов. Возможно, когда революция увенчается успехом, с ним можно будет даже договориться и привлечь на свою сторону. Спренгтпортен сражался под командованием Ферзена в Померании и с тех времен питал к нему уважение. Ферзен-полководец немного играл в Карла XII: демонстрирующий фанатичную веру в себя, беспощадный к себе и к другим, аскетичный, в любую погоду с непокрытой головой, крайне скупой на слова и на эмоции – за исключением гнева, в котором был страшен, и это слово применительно к Ферзену вовсе не казалось пошлым преувеличением: экзекуций главнокомандующего шведская армия боялась больше, чем любых действий противника. Сейчас Спренгтпортену пришлось испытать это давно забытое удовольствие – ферзеновский гнев – еще раз. Фельдмаршал вызвал его к себе домой и в надежно запертом кабинете, не приглашая сесть и отнюдь не выбирая выражений, обвинил в неких грязных и непотребных деяниях, время от времени прерывая собственный монолог громовым: «Молчать!», хотя Спренгтпортен и так не говорил ни слова, даже когда на его голову сыпались совсем несусветные оскорбления. Он это заслужил, глупец, трижды глупец. Можно было предвидеть, при такой-то плотной слежке, что их с Густавом тайна недолго останется таковой. Великое счастье, что о ней знает один лишь Ферзен. За закрытыми дверями он может бушевать сколько угодно, но он – человек чести, и дальше него эта история не пойдет. - Когда-то наш молодой государь изволил заметить, что я ему второй отец, – заключил Ферзен, почти успокоившись (Спренгтпортен, впрочем, прекрасно знал, чего на самом деле стоит это спокойствие: сейчас последует самое страшное – оглашение приговора). – И я вынужден принять отеческое решение. Вы немедленно – вы слышите: немедленно – покинете Стокгольм. – Ферзен швырнул своему визави, как собаке, пакет. – Ваше назначение в Свеаборг. И будьте признательны, ибо вы этого не заслуживаете. Вы не заслуживаете даже простого права носить шпагу и эполеты, и я сохраняю их за вами лишь для того, чтобы не возбуждать скандала вокруг вашей персоны. Если вы посмеете самовольно оставить Финляндию… Нет, если вы еще раз когда-либо приблизитесь к королю, если я узнаю, что вы хотя бы парой слов перемолвились, вы будете принародно повешены за содомию. Вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы не подвергать сомнению мои слова… Спренгтпортен перестал слушать, потому что голова гудела как колокол: «Вы немедленно покинете Стокгольм». Свеаборг. Свеаборг. Господи, какая удача. Ради этого стоило попасться на горячем хоть сто раз. В ночь перед отплытием его посетила мадемуазель Фаншетта. - Ты в своем уме?! – воскликнул Спренгтпортен. – Это уже не шутки! Тебе разве не полностью передали мое сообщение? Ферзен все знает о нас. Он обещал меня повесить, если я еще раз приближусь к тебе. - Пусть и меня повесит за компанию, – мадемуазель Фаншетта, зло закусив губу, расстегивала пуговицы на его кюлотах. «Иди сюда, злобная ты харя, и попробуй помешать нам!» – думал Спренгтпортен, ставя мадемуазель на четвереньки, задирая ее многочисленные юбки (призванные скрыть плоскую фигуру) и оседлывая бедра. Мадемуазель вела себя тихо, хотя ей пришлось горячо, только закусила край диванной подушки. Ее партнер был не столь сдержан, орал в голос и ругался последними словами, и бедный слуга Рунеберг у себя в каморке, проклиная хозяйскую любвеобильность, прятал голову под подушку, но тут же выбирался наружу: августовская ночь выдалась душной, и без этой проклятой подушки было нечем дышать, а уж под ней-то... И Рунеберг безнадежно пялился в темноту, а в тишине уснувшего дома даже влажные шлепки бедер о бедра раздавались вполне отчетливо. Утром, готовясь уходить, мадемуазель Фаншетта поцеловала Спренгтпортена таким безумным, жадным поцелуем, который один стоил всей этой жаркой ночи. У Спренгтпортена подогнулись колени, и он сдался, покорившись силе этой страсти. Ему казалось, что меж их телами, отчаянно притиснутыми друг к другу, должны вспыхнуть гальванические огоньки. Подвижный язычок мадемуазель щекотал его небо, точно стремясь проникнуть как можно глубже. А под конец, сама обезумев, она укусила его до крови – и выскользнула из его объятий, ловко опустив в его внутренний карман свернутую и запечатанную сургучом бумагу. - Что это? – с трудом выговорил Спренгтпортен, сглатывая кровь. - Мой приказ гарнизону Свеаборга, – ответил король, – за моей подписью. Прощай, мой любимый, мой герой. Тайна моей жизни в твоих руках. Моя корона в твоих руках. И мое сердце тоже. Спренгтпортен отбыл в Свеаборг, и «Опера» могла начаться. Уже через пару дней занавес поднялся в Кристианстаде: в Стокгольм пришло известие о роялистском восстании в тамошнем гарнизоне (Толль постарался). Новость принес риксроду не кто-нибудь, а родной брат короля принц Карл. И он же обвинил в случившемся Густава. Тот немедленно примчался на заседание совета, и между братьями случилась дикая прилюдная ссора, в ходе которой король, как существо слабонервное, лишился чувств, и графу Ферзену пришлось собственноручно, преодолев отвращение, питаемое с недавних пор к этому ломаке, отпаивать его водичкой. - Неужели вы тоже мне не верите, граф?.. – жалобно спросил король, придя в себя. - Верю, – сухо ответил Ферзен. Кому, как не ему было знать, что эта баба, поглощенная своими страстишками, не стоит того, чтобы принимать ее сколь-нибудь всерьез? Но все же на секретном заседании Ферзен настоял на том, что подавлять мятеж в Кристианстаде должен именно принц Карл: так будет надежнее всего. Увы, оказавшись во главе армии, Карл немедленно встал на сторону мятежников. Перемена в его настроениях была столь разительной, что риксрод вполне серьезно обсуждал, не подменили ли принца где-нибудь в пути? Следом пришла новость из Финляндии: восстал Свеаборг. И снова Ферзен был готов рвать на себе волосы: мятеж поднял тот самый одноглазый извращенец Спренгтпортен, которого он своими руками в Свеаборг упек! Но ему предстоял еще один удар судьбы. Вечером, явившись на секретное заседание риксрода, Ферзен обнаружил, что дражайшие коллеги поджидают его явно с какими-то недобрыми чувствами. Они все сгрудились у одного края стола, точно готовясь встретить вражескую атаку, и их взгляды, направленные на него, были подобны выставленным копьям. - В чем дело, господа? – осведомился Ферзен высокомерно. - Видите ли, граф, – начал Туре Рюдбек, – мы тут говорили… - …О вас, – закончил Каллинг. - Обо мне? – иронически вскинул брови Ферзен. – Весьма польщен, что моя скромная персона так вас занимает. - Польщены? – возмущенно переспросил Рюдбек. – Какое бесстыдство! Кто надоумил отправить принца Карла в Кристианстад? А кто послал Спренгтпортена в Свеаборг, выдав ему назначение за совей подписью? Вы, все вы! - В общем, так, Ферзен, – это уже Пеклин, и когда заговорил он, стало понятно, что дело серьезнее некуда, – вы уходите в отставку по подозрению в связях с изменниками. Ферзен послал ему ледяную улыбку, считая оправдания ниже своего достоинства. Да и из этих глупцов едва ли хоть один верил в выдвинутые обвинения. Они просто нашли предлог, чтобы наконец-то избавиться от того, кого всегда ненавидели и боялись, кто один неизменно перевешивал их всех вместе взятых. Но это они зря. Они, наверное, полагают, что у Ферзена есть власть, пока он в риксроде. В действительности все наоборот: власть там, где Ферзен, и они скоро это почувствуют на своих никчемных шкурах и будут просить его вернуться, да поздно. Он вернется, только когда уберут их всех. Король. Каков бы он ни был, если мятежники восстают ради него, значит, он имеет на них хоть какое-то влияние. Надо немедленно встретиться с ним. У короля тоже имелись свои осведомители, и благодаря этому Мунк тем же вечером смог со злорадством передать ему, что произошло только что на заседании риксрода. Во дворце был шумный ужин и танцы, и король выслушал известие во время итальянской кадрили (Мунк и его дама танцевали с королем и его сестрой Софией Альбертиной, что давало двум кавалерам возможность спокойно обменяться парой слов во время фигур). - Ферзен больше не командует даже нашей гвардией, – с торжеством докладывал Мунк. – Гарнизон уже получил приказ. Неужели эти идиоты думают, что без Ферзена кто-то станет их защищать?.. О, вот, кстати, и он сам! В самом деле, граф фон Ферзен в эту саму минут вошел в бальную залу, держась весьма бодро для своих жизненных обстоятельств. Густав извинился перед сестрой и поспешил ему навстречу. Мунк, продолжая танцевать, следил за ним, поражаясь его выдержке. Густаву ведь было прекрасно известно, что Ферзен знает о его похождениях со Спренгтпортеном, и на его месте Мунк чувствовал бы себя… ну, как минимум, неловко. Однако Густав приветствовал Ферзена без намека на смущение, и вскоре они вдвоем удалились в смежный салон. - Посудите сами, ваше величество, – увещевал короля Ферзен. – Положим, замыслы ваших ретивых сторонников удадутся в полной мере, и вы станете обладателем абсолютной власти. Что вы будете с ней делать? Вообще, долго ли вы удержитесь? На любовь черни я вам не советую слишком полагаться: сегодня она любит, завтра ненавидит, и все без каких-либо разумных оснований. На чем вы собираетесь утвердить свою власть? Только, умоляю, не надо этой мистической чуши о божественном помазании, мы с вами просвещенные люди и смотрим на вещи реально, не так ли? Власть принадлежит тому, у кого есть деньги и армия. Чем из этого можете похвастаться вы? Вы превосходно разбираетесь в модах, много читаете, мило танцуете, а на сцене вам просто нет равных. Также рад отметить, что вы бесподобно владеете искусством интриги. Но что вы знаете о военном деле? О политэкономии? О дипломатии? - Но вы ведь всегда будете рядом со мной, не правда ли, граф? – спросил король с трогательным беспокойством. - Разумеется, ваше величество. Вы знаете, что я всегда на вашей стороне. Вы ведь сидите тут сейчас только благодаря мне, ведь, если вы вспомните, после кончины вашего батюшки сословия были расположены скорее к вашему брату, нежели к вам, и только я сумел их переубедить… Но если мы с вами заключаем политический союз – а это, к вашему сведению, называется именно так, – у нас не должно быть никаких тайн друг от друга. – Ферзен сел напротив короля, наклонившись вперед и упираясь локтями в колени. – Расскажите мне все, ваше величество. Король вздохнул, но рассказал. Он, право, сам совершенно запутался и не хочет иметь к этому никакого касательства, но его буквально вынуждают горячие головы из столичного гарнизона (Густав без понуканий перечислил Ферзену их всех). Якобы Стокгольм тоже готов восстать вслед за Кристианстадом и Свеаборгом, пусть король только подаст сигнал. Густав же не хочет подавать никакого сигнала и просто тянет время, надеясь, что пылкие молодые люди увлекутся каким-нибудь другим планом. Ферзен раздумывал и взвешивал. Король, как видно, и сам понимал, что без него просто не выживет. Кроме того, Ферзен владеет столькими его тайнами, в том числе самыми грязными, что вести себя разумно и послушно – в прямых интересах короля. Карта выглядела надежной, и на нее стоило поставить. - Поменьше контактов с заговорщиками, ваше величество, – посоветовал Ферзен. – Не давайте никаких приказов, ничего не обещайте. Так вы сможете остаться в стороне в случае чего. После ухода Ферзена у короля случился уже не наигранный, а самый настоящий нервный припадок. - Я рассказал ему все, – сказал он, стуча зубами и все еще трясясь мелкой дрожью, когда после приступа лежал на софе, положив голову на колени Мунка. – Все наши планы… Все имена… - Зачем? – спросил Мунк, не особенно даже удивившись, и промокнул полотенцем пот с его лба. - Ты болван, ей-богу. Откуда мне было знать, что ему известно наверняка? В наших обстоятельствах лучше признаться. Как выразился сам сиятельный граф фон Ферзен: «Так вы сможете остаться в стороне в случае чего». - Э-э-э… Весьма порядочно и благородно с вашей стороны, сир, ничего не скажешь. - Помолчи и на себя посмотри. К тому же, я почти уверен, что он будет держать язык за зубами. Но риск все же есть, поэтому теперь, когда Ферзен полностью осведомлен и может все испортить, нам нужно действовать прямо сейчас. Какое сегодня число, Мунк? - Восемнадцатое. И тут они оба услышали, как в соседней комнате бьют часы – один, два три, четыре…. Двенадцать ударов. Полночь. Мунк поправился: - То есть, уже девятнадцатое. Девятнадцатое августа, ваше величество. Дальнейшие события этого славного дня принадлежат истории, и едва ли возможно что-то добавить к многочисленным рассказам о том, как король Густав за один день, не пролив ни капли крови, из марионетки превратился в абсолютного монарха. Граф фон Ферзен события 19 августа воспринял спокойно, даже пальцем не шевельнув, чтобы им воспрепятствовать. Правда, его смущало, что король так и не вызывал его к себе, не поинтересовался его мнениями и советами и, к слову, так и не восстановил в утраченных должностях. На следующий день, устав ждать, Магомет сам отправился к горе… и убедился, как разительно переменилась за сутки обстановка во дворце. Его попросили подождать. Его! Подождать! Когда Ферзена наконец провели к королю, он обнаружил, что в монаршем кабинете стоит всего одно кресло, занятое самим монархом. С помощью этого нехитрого приема его содомское величество, обретшее новую значительность, очевидно, пыталось приучить окружающих стоять в своем присутствии. После такого приема Ферзен нисколько не удивился, когда понял, что у короля полностью отшибло память и он не помнит ничего о заключенном ими союзе. - До чего досадно, ваше величество, – вздохнул он. – Вы, вероятно, забыли многое из своего прошлого, а ведь были в нем такие страницы, что способны поумерить радость черни, в восторге пляшущей сейчас вокруг вашего дворца. Да вот, собственно, тот самый юноша, который проводил меня сюда, может вам напомнить. Король с легким удивлением приподнял бровь. - Мунк! Граф фон Ферзен утверждает, что тебе известно нечто такое, что способно повредить мне в глазах моего народа. Что бы это могло быть? Явившийся на зов Мунк с трудом оторвался от созерцания драгоценных перстней на своих пятернях (видно, никак не мог привыкнуть к тому, что является обладателем таких сокровищ) и ответил простодушно: - Понятия не имею, ваше величество, о чем говорит этот человек. Кончилось триумфальное лето, а за ним и осень. Наступил декабрь. Якоб Магнус Спренгтпортен неподвижно стоял на горже одного из свеаборгских люнетов, не обращая внимания на ледяной ветер, раздувавший полы распахнутого плаща, и рассеянно смотрел на замерзшие шхеры. Море закрылось на зиму, а это значит, что он лишился последней надежды попасть в Стокгольм до весны. Впрочем, вероятно, он и весной туда не попадет, и вообще никогда. Об этом можно было догадаться еще летом, когда пришел приказ от Густава, согласно которому Спренгтпортен должен был оставаться в Финляндии на случай выступления врагов короны. Было уже вполне очевидно, что никакие враги, если они еще остались, никогда не выступят, вся Швеция склонилась перед королем. Как видно, Густав осуществил то, что собирался сделать граф фон Ферзен: навеки законопатил Спренгтпортена в Финляндии. - «Мавр, сделавший свое дело», – послышался из-за спины насмешливый голос младшего братца Ерана. – Холст, масло, слезы. Спренгтпортен обернулся и хотел улыбкой приветствовать приближающихся к нему братьев, но лицо совершенно замерзло, и улыбка не получилась. - Заткнись, Еран, ради бога, – поморщился старший брат, благоразумный Юхан. – Разве нам есть на что жаловаться? Во всей Финляндии не было более важных людей, чем три брата Спренгтпортена. Юхан назначен губернатором. Кто-то, возможно, усмотрел бы несправедливость в том, что самый важный пост достался именно ему, а не среднему из братьев, который, собственно, и помог королю совершить переворот, но сам Якоб Магнус был согласен с этим решением. Он был человек насквозь военный и не имеющий ни малейшего представления об устройстве гражданской жизни, поэтому губернатор из него получился бы как пуля из известной субстанции. Зато в подчинении Якоба Магнуса (или, как его попросту называли в Финляндии, Меченого Спренгтпортена) были все военные силы по эту сторону Ботнического залива. Еран тоже делал карьеру, но почему-то был недоволен ее темпами и считал обделенным и самого себя, и братьев, в особенности Меченого. - Кстати, Якоб, – Еран непринужденно привалился к крепостной стене, – мне все не дает покоя наша семейная реликвия – приказ короля гарнизону Свеаборга, который ты привез сюда летом. - Еран!.. – схватился за голову Юхан. - Нет, погоди, Якоб должен знать. – Младший братец достал и развернул тот самый приказ, который Густав собственноручно положил во внутренний карман Спренгтпортена в их последнюю ночь в Стокгольме. Эта бумага до сих пор жгла пальцы Меченого, когда он касался ее. – Видишь подпись? «Густав». - Ну? – невыразительно спросил Якоб Магнус. – И что? - А то, что это не его подпись! – заорал Еран и достал для сравнения свежий приказ за подписью короля. Два автографа, в самом деле, разительно отличались. Новая подпись короля была тверже и разборчивее, тогда как августовская представляла собой неразборчивые каракули. Не знай доподлинно, что тут написано, пожалуй, и не прочитаешь. – Он тебя подставил, Якоб, вот что он сделал, и тебе просто повезло, что ты через это не прогорел! Если бы вдруг что-то пошло не так, он бы сказал, что ни о чем знать не знает и никаких приказов не подписывал. Он хитер, наш король, как… – Еран захлебнулся своей злой скороговоркой, потому что Юхан бесцеремонно зажал ему рот. - Не обращай внимания, Якоб. Он мне с утра дырку в темени сделал с этой подписью. Тоже мне, великое открытие! Король вообще пишет как будто левой ногой, тебе ли не знать? Меченый Якоб Магнус Спренгтпортен коротко кивнул – знаю, мол – и снова отвернулся к шхерам. Какое это имеет значение? Что было, то прошло. А он на что надеялся? Жениться хотел на короле? Их отношения были обречены с самого начала, и то, как они кончились… Ну что ж, это не самый плохой конец из всех возможных. Спренгтпортен встретил его снова только несколько лет спустя. Очевидно, король решил, что все, что было, окончательно быльем поросло, и можно безбоязненно отозвать из Финляндии человека, который видел его, короля, в таких видах и вообще делал с ним такое, что представить страшно. После долгого перерыва Спренгтпортен увидел Стокгольм, представлявший собой огромноую строительную площадку: повсюду возводились новые здания, мосты, какие-то памятники. Увидел он и королевский дворец, заново отделанный и помпезный до ужаса. Вообще после славного дня 19 августа жизнь в Швеции наладилась, и бардака стало существенно меньше. По крайней мере, Спренгтпортен не ощущал больше проблем с поставками фуража, провианта и пороха. Жалованье людям тоже выплачивалось вовремя. Но, удивляясь роскоши королевского двора, он не мог не думать о том, что сделать можно было еще больше. Увеличить довольствие унтерам, например. Впрочем, что он понимает, он, дикарь, столько лет безвылазно просидевший в Свеаборге? Крепость он сделал своей резиденцией, несмотря на уговоры братьев поселиться если не в благоустроенном и цивилизованном Або, то хоть в Гельсингфорсе. Он пробовал жить своим домом – не пошло дело, там он постоянно чувствовал себя старым и никчемным. А вот крепость – это его стихия, в ней он был, по крайней мере, на своем месте. Ему было велено явиться во дворец к выходу короля, и вот он стоял в толпе придворных в аудиенц-зале и ждал. Конечно, многое его удивляло. Например, откуда взялись все эти люди и почему позволяют себе взирать по сторонам так важно и надменно? Откуда на них такое количество орденов? У Спренгтпортена, например, всего два. Правда, один из них – большой крест Серафимов, пожалованный после 19 августа, да и второго не приходится стыдиться: это орден Меча, который он заслужил в Померании. От сконцентрированного запаха духов с непривычки чешется в носу. Тут даже многие мужчины белятся, румянятся и лепят мушки, а уж о дамах и говорить нечего. Он, конечно, смотрелся среди них инородным телом, и они перешептывались украдкой. По движениям алых женских губок Спренгтпортен угадывал произносимое ими слово – hideux. Ну, еще бы. Важный старикан в богатейшей ливрее и, конечно, весь в орденах торжественно ударил в пол раззолоченным жезлом, и в аудиенц-зале воцарилась напряженная тишина. И вот двери открылись, и вошел король. Он натягивал перчатку на ходу и через плечо заканчивал разговор со следовавшими за ним приближенными, среди которых – вот сюрприз – был Мунк. Шорох ткани, поклоны, реверансы – вся толпа как один человек сгибается вдвое, и король, мягко говоря, невеликий ростом, в эту минуту возвышается над своим двором как чертополох среди сжатой пшеницы. Все ждут, на кого он обратит внимание, с кем заговорит, кто будет чувствовать себя самым счастливым до завтрашнего утра, когда все начнется сначала? К общему разочарованию, Густав подходит к этой образине с черной повязкой на глазу, которую вообще непонятно, каким ветром занесло в их изысканный цветник. - Добро пожаловать, генерал Спренгтпортен, – и король целует его в обе щеки. – Дамы и господа, именно этого человека, после Бога, мы все должны благодарить за спасение нашего королевства в 72 году! Ну вот, теперь можно не сомневаться, что никто больше не скажет о нем: hideux. И для всех у него теперь, вопреки всякой видимости, не один глаз, а два. - Вы довольны? – спрашивает Густав. Теперь он говорит негромко, обращаясь только к одному Спренгтпортену. – Ни о чем не жалеете? Обстоятельства меняются. Но не сомневайтесь, мой генерал: как бы я ни держал себя, как бы ни поступал, я всегда делаю это искренне.