Собака

Собака была очаровательна: пушистое и невероятно забавное существо с длинными смешными ушами и темными влажными глазами восточной красавицы. Она тихонько сидела в огромной, явно не по размеру, коробке и подрагивала всем тельцем. Она страдала. Как, а главное, за каким дьяволом Ригсби приволок ее в офис ФБР — осталось для меня загадкой. Уэйн пролетел как хвостатая комета, оставив после себя смуту, напряжение и смятение: было совершенно непонятно что происходит, но так же очевидно, что ничего хорошего. Сезон охоты на нашу бывшую команду открыт, а Ларош стал просто случайной жертвой. Вместе с Ригсби из офиса мгновенно исчезли Эббот, Фишер и Чо. Джейн дематериализовался еще раньше. Я осталась одна с горой документов и печальной собакой, которая была воплощением горя. Ларош… Сердце ныло. Я давно не маленькая девочка, верящая в чудо и справедливость мироздания, как-никак — профессиональный коп со стажем и повидала на своем веку много, слишком много. Но смерть странного, нелепого, одинокого, иногда совершенно невыносимого Лароша была вопиющей несправедливостью. И явно угадывалось, что это только начало. Большой кошмар возвращался, затягивая пространство вокруг темнотой и тревогой. Чувствовать себя мишенью неведомого маньяка было крайне неприятно. И было безумно жаль осиротевшую собаку, которая к концу дня прочно обосновалась на моих коленях, согревая их своим мягким и теплым пузиком. Странно, но собачье сопение, а иногда и ворчание, успокаивали и умиляли. Я всегда мечтала о собаке, большом и сильном друге: мастифе, ротвейлере или лабрадоре. А эту игрушечную псинку, смотрящую своими круглыми глазищами из-под лохматой челки, хотелось защитить, прижать к себе и не отпускать, чувствуя ее тепло на своих руках. Никто так и не вернулся в офис, только Чо прислал короткое сообщение: «Ничего нового». Надо было ждать и жить дальше. Уже поздно вечером, прогуляв и покормив собаку, я так срослась с ней, что не спускала ее с рук, и, включив любимый джаз, попыталась расслабиться. Музыка лилась мощным потоком, попадала в душу, ранила и лечила, проходила по венам и нервам и, казалось, что можно почти не чувствовать боли и страха. Мелодия стирала все дурное и тяжелое, утешала, как молитва, отнимала и снова дарила надежду, и, прижав к себе маленькое лохматое тельце, я шептала неожиданной подружке, зачарованно слушавшей меня, приподняв одно ухо: «Жизнь несправедлива, собака, жизнь так несправедлива. 12 лет проползли, прошли, пролетели… Мы боролись и мы победили, но ничего не изменилось, а стало еще запутаннее. Большие слоники всегда понимают маленьких? Черта с два! Мне, похоже, попался невероятно тупой и толстокожий экземпляр. Жизнь проходит, а я все любуюсь на его улыбку и замираю от случайных прикосновений… Это уже граничит со слабоумием. Сколько еще ждать? Терпение, оружие, конечно, мощное, жаль, не огнестрельное… С такими откормленными тараканами в голове к психологу — поздно, к психиатру — страшно. За психиатра страшно. Количество глупости в моем организме в пересчете на кг веса, похоже, превышает все санитарно допустимые нормы. Надо срочно умнеть, собака… Наверное, Патрик Джейн просто слишком сложен для меня. Кажется, ему на все наплевать: как он выглядит, как одет, как к нему относятся люди… Хотя, некоторый ландшафтный декор ему явно не помешал бы. Он — вечная заноза и вечный раздражитель. И эти глаза, в которых боль, даже когда он улыбается, эта затягивающая глубина, будто он знает о чем-то, что больше никому недоступно. А на деле — тупик и безысходность. Пора отпускать клоунов из своей жизни — цирк должен гастролировать. Иногда хочется думать, что ничего не кончается. Но это не так…» Музыка стихла, а я все пыталась привести в порядок натянутые нервы. Внезапно собака заворчала, явно к чему-то прислушиваясь, а потом громко залаяла. В дверь постучали. Картину я представляла собой презабавнейшую — пижама в цветочек, в одной руке Глок, в другой — собака.  — Джейн? Ты не пробовал смотреть на часы?  — Я кое-что принес. Это не могло ждать до утра. В комнате возникли корзинка для собаки, подушка для собаки, пара мисок и, разумеется, собачий корм. Похоже, хвостатая гостья оценила щедрый подарок и как-то незаметно оказалась на руках у сияющего Джейна. Как замечательно, что собаки не умеют разговаривать. Судя по их взаимопониманию, она сдала бы меня с потрохами, слишком много всего я наболтала в лохматые собачьи ушки.  — Тереза, выглядишь ослепительно! Современная версия «Дамы с горностаем». Леонардо был бы в восторге от дополнения в виде твоего Глока. Такой идиоткой я не чувствовала себя со времен розового платья подружки невесты. Тот взгляд Джейна, откровенный, как поцелуй, не давал мне покоя слишком долго. Я давно забыла имена своих мимолетных любовников, но взгляд человека, который был мне никем, но, в тоже время, так много для меня значил, отчетливо помнится годы спустя. Метнувшись в спальню, я напялила униформу — джинсы и свитер. Джейн уже кричал из кухни:  — Лисбон, у тебя есть еда? Ким на диете, она, видимо, решила издеваться и надо мной. Хоть мисочку собачьего корма насыпь. Ужин, Джейн, собака, тихий спокойный вечер, такие домашние дурацкие разговоры. Слишком опасно-уютная картина. Отчаянно хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться. Или не просыпаться никогда.  — Чего это ты вздумал развлекать офис, дарить подарки? Ким была так счастлива размахивать своей палочкой. Подозреваю, что первым ее желанием было превратить тебя в крысу. Джейн хмыкнул и вполне довольно улыбнулся.  — Как-то само сложилось… Ехал, как ты поэтично выразилась, в своем серебристом ведре, вспомнил себя в 14… Впрочем, папаша всегда пил, как свинья, я и в 12 нередко был за рулем, ездил и… мечтал о подарках, игрушках, разных волшебных вещах. Когда папаша пил особенно отчаянно, Пит и Саманта подкармливали меня. Я долго был такой … хмм … невнятный: дохлый, рыжий, лохматый. А потом как-то сразу вырос. Ты тоже хотела волшебную палочку, или что-то другое? — взгляд внимательный, слишком внимательный. Этот взгляд пробивает все рубежи обороны и проникает так глубоко, куда я и сама-то не слишком хочу заглядывать. Он все же обиделся на «серебристое ведро». Жаль, что не понял, что к этому, вполне комфортабельному вагончику, у меня ничего личного. Корыто как корыто. Страшит лишь вечная страсть Джейна к побегу, к кочевой жизни, которая, похоже, у него в крови. Что он там про волшебную палочку?  — О, уволь от этого. Я не люблю, когда копаются в моей голове и моих воспоминаниях. В них нет ничего, чем я хотела бы поделиться. Как и у тебя… Ты снова взялся за старое? Теперь бесишь Ким? Иногда я просто вижу лопату, с которой ты бегаешь, будто сам просишь вырыть тебе уютную норку для последнего пристанища. Адреналина не хватает? Слушая мою тираду, он смеется, разваливаясь на стуле поудобнее и вытягивая ноги. В нем всегда поражает эта странная смесь одержимости, аскетизма и потребности наслаждаться жизнью, будь то любимый чай, заваренный по всем правилам, наша болтовня, которая ему явно нравится, любимые игрушки вроде странной машины и сумасшедшей езды, его пристрастие к вкусной еде, хорошему вину, бредовые идеи, дающие умопомрачительный результат и необыкновенно его развлекающие. Теперь, после Кровавого Джона, у него, похоже, осталась только одна одержимость — самим собой.  — Ты неисправим… Увы, люди не меняются. Он закатывает глаза, демонстрируя недовольство крайней степенью моей тупости, которая, разумеется, выражается в недоверии к этому гению, и продолжает:  — Лисбон, это она издевалась над здравым смыслом, проводя свое расследование, ну, а мне пришлось исправлять ее … хмм … странное видение ситуации. Впрочем, это было забавно. Если бы на Карнавал моего детства нагрянула такая дама и задавала дурацкие вопросы — могли бы и побить.  — Бросать-то ее там было необходимо? Может, тебе стоит поупражняться в снисходительности?  — Она большая девочка. И у нее был телефон… И она, если ты забыла, агент ФБР. Со всеми возможностями этой организации. Он сделал паузу и как бы нехотя, наступая на зыбкую почву, продолжал голосом странным, почти взволнованным:  — Я знаю, о чем ты думаешь. Но это — другая ситуация. И я никогда не хотел причинить тебе боль. В тот раз, когда я бросил тебя там, у океана, полюбовавшись, как я думал, на последний в моей жизни закат, я с одинаковой силой хотел убить его и спасти тебя. 50 на 50. И каждое сказанное там слово было правдой… Сколько всего я хотел тебе сказать… Ты действительно не представляешь, что значишь для меня, — на лице его проступила мука, слова шли тяжело, словно он камни ворочал, а потом посмотрел мне в глаза, пытаясь прочитать все тайные мысли. Как же хотелось закричать: «Не надо искать мысли там, где одни чувства, которые нарывают, болят и не дают ни минуты спокойной жизни, а слова — это только слова». Спорить с Джейном, когда он хочет в чем-то убедить — надо быть мазохистом с хронической тягой к суициду. Пришлось срочно сворачивать тему, чтобы не завязнуть, не утонуть в воспоминаниях, которые до сих пор причиняли боль. Головой я понимала, что надо бежать от него, сломя голову бежать, пока я не разрушила себя окончательно, но, странное дело, ноги будто прирастали к полу, и я смотрела в его бездонные глаза, как змея на факира с дудочкой.  — Концепция ясна: Ким ты тоже будешь изводить, забавляясь, давя интеллектом и дразня обаянием?  — Прости, ты сказала «тоже»? А кого еще? — взгляд наивный до умиления. Так смотрят маленькие дети, стащившие банку с вареньем. Надо было уходить с опасной дороги, ибо его намерение пообсуждать насколько я сражена его обаянием было очевидным. Беседы с Джейном — бег по минным полям, везде расставлены ловушки.  — С твоей энергией и тягой к приключениям без внимания никто не останется, — он понимающе хмыкнул, давая понять, что мой неуклюжий маневр замечен.  — Ты не знаешь, как Ригсби протащил собаку в офис? — этот вопрос меня мучил весь день. Очень уж странная картина вырисовывалась — длинный Ригсби, шастающий по офису ФБР с карманной шавкой.  — Он сказал, что это — вещественное доказательство, — улыбается Джейн.  — Хм, доказательство чего?  — Наверное, одиночества, тоски, потерянной любви, того, как хрупка жизнь, того, как надо беречь то, что имеешь… Ну, а теперь — это доказательство твоей дружбы и заботы, доброты, — собака заворочалась в корзинке и приподняла одно ухо. — Конечно, это не тибетский мастиф, не ротвейлер, не лабрадор… Ты ведь о них мечтала? О большой серьезной собаке? Но посмотри сколько в этом маленьком существе надежды, стойкости и доверия. Джейн смотрел на меня, словно отчаянно боялся сказать или сделать что-то неловкое, но все-таки произнес, продолжая тему незабываемой романтической сцены на закате:  — Мужчины редко в этом признаются, Тереза, но они ждут от женщин утешения, надеются на спасение… Ты спасла меня, Лисбон.  — Хм, это ты по аналогии с собакой? Слабое и бестолковое существо спасает и дает силы выжить? Забавно… Я не прошу благодарности, и никогда не ждала оплаты… — голос мой излишне суров, а слезы близко, слишком близко, как тогда, у океана, где мое глупое сердце было разбито вдребезги. Я прикипела к Джейну настолько, что в той ситуации была готова погибнуть рядом с ним. А сейчас я хочу жить, и выжить, и быть счастливой — с ним, или без него. Хотя, какое без него счастье? Жалкая имитация возможного.  — Спасибо, Тереза… За все. И снова пора менять тему, в который уже раз за вечер. Я смотрю в его глаза, а сердце рассыпается на кусочки от тоски, от страха, от того, что надо быть сильной.  — Джейн, что ты думаешь, кто охотится на нас? — я задаю вопрос, который мучает, не дает покоя, отнимает силы. От неизвестности страх растет. Хорошо бояться, когда знаешь врага, а бояться неведомо чего очень утомительно.  — Я не знаю. Пока не знаю. Я думаю. Мы разберемся, Лисбон, мы во всем разберемся.  — А что делать с собакой? У меня же кактусы дохнут, а те, что выжили, завидуют погибшим.  — Всего несколько дней, а потом мы отдадим ее новому хозяину. Я договорился… Там хороший и несчастный ребенок, он болен. Как-то я навещал его в костюме клоуна, показывал фокусы. Он по секрету и рассказал, что мечтает о собаке.  — Где ты его нашел? — вот удивил, так удивил. Патрик Джейн, дающий представления в клоунском прикиде… Хотела бы я на это взглянуть.  — Сын охранника в офисе, того длинного и вечно угрюмого парня, который проверяет документы на входе. Ну чему удивляться, это же Джейн. Ему до всего и до всех есть дело. Слава Богу, кажется, за собаку можно не волноваться и ребенок будет счастлив. Повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, я сделала маленький шаг по направлению к Джейну, и, оказавшись совсем близко, провела по светлым кудрявым волосам, легким и текущим, как шелк, слегка запутываясь в них пальцами. Это длится всего несколько секунд, а потом, когда я отстранилась, испугавшись своего слишком откровенного жеста, Джейн довольно рассерженно фыркнул, намекая на продолжение, и заставил рассмеяться, настолько забавным он выглядел.  — Ты похож на кота.  — Имеешь ввиду наглую ленивую скотину с манией величия?  — Ага, еще и самокритичную… Любопытно, а что ему от меня надо? Игра в кошки-мышки — опасное развлечение. Всегда есть шанс, набегавшись вокруг мягких лапок хищника, хрустнуть у него в зубах, как бы сладко он ни улыбался. Собака вылезла из своей корзинки и уселась на полу, переводя серьезный взгляд с меня на Джейна, как бы говоря: «Весело у вас тут».  — Так ты точно не хочешь волшебную палочку? — он потягивается, как сонный и сытый кот, для полного сходства оставалось только мяукнуть.  — Зачем она мне, Джейн? Иметь такое искушение в руках очень опасно, мало ли что взбредет в голову. Я и оружие стараюсь держать подальше при общении с тобой, — он хмыкает, издавая свой неповторимый звук, и улыбается. Не вечер, а фестиваль улыбок. А я, сраженная мягкостью его волос, слегка опьяняющим запахом парфюма, сама не желая, вдруг продолжаю совсем другим голосом, низким и волнующим, совсем не своим:  — У меня есть свой волшебник… После секундного замешательства, словно сраженный этим тоном и разговором, слегка забавным и немного абсурдным, выползающим за привычные рамки, Джейн тянет меня за руку и целует в раскрытую ладонь. Прикосновение его горячих и мягких губ к моей коже, кажется, длится целую вечность. И я не хочу, чтобы это заканчивалось.  — Ты же знаешь, Тереза, человек может все, если в него верят. А вот тут у меня хватило ума взять паузу. Молчание не всегда доказывает наличие разума, но почти всегда намекает на отсутствие глупости. А с меня на сегодня уже хватит откровений. Время неумолимо бежало за полночь, пришла пора устраивать гостя на ночлег. Собака сладко спала в своей новой корзинке, и я искренне надеялась, что ей приснятся самые счастливые собачьи сны. Сон был недолгим. Проснулась я от дикого грохота. Никогда бы не подумала, что маленькая милая собачка может произвести столько шума и устроить нечто, по последствиям сопоставимое со стихийным бедствием, произошедшим в отдельно взятой квартире. Моей квартире. Осоловелый Джейн, сменивший имидж кота на образ совы, тупо моргал глазами, стоя посреди развороченной гостиной. Вокруг все было… чудесно. Стадо слонов, бегущих вприпрыжку на водопой в жуткую засуху, вряд ли смогло добиться подобного эффекта: опрокинутый столик, врезавшийся в стеллаж с книгами, которые теперь валялись на полу, разбитая ваза, вылившаяся из нее вода на диван Джейна — это малая часть того, что устроила очаровательная собачка, теперь дрожащая на моей кровати.  — Видимо, она чего-то испугалась во сне и неудачно … — окончание фразы потонуло в истерическом смехе Джейна, который с удивлением оглядывал окружающее пространство. Разбираться с собачьими пакостями времени не было. Диван, на котором спал мой гость, был качественно полит водой из разбитой вазы, украшен ее осколками и выпавшими цветами. Любуясь на мою перекошенную физиономию, Патрик несколько поубавил градус веселья.  — Спать, Джейн! И если хоть что-то сегодня еще случится, я буду в ярости!  — Хмм… многообещающе… — последнее слово, разумеется, всегда должно остаться за ним. Это было очень странное ощущение — Патрик Джейн, растянувшийся на другой половине моей кровати. Сон исчезал, хотя я изо всех сил старалась притвориться спящей. Джейн немного поворчал и поворочался, как медведь в берлоге, и угомонился, а я почувствовала, как он взял мою руку в свою и тихонько гладил ладонь. Собака свернулась калачиком между нами, уткнувшись в наши сцепленные руки холодным и влажным носом, ворчала и вздрагивала во сне. Было странно и спокойно. От моей руки по всему телу разливалось ощущение счастья. ХХХХХХХХХХ Джейн не спал. Он лежал и думал об улыбке Терезы, от которой лицо ее становилось загадочным и совершенно прекрасным. Глядя на нее сегодня вечером, он в который раз подумал, что красота в целом, как и ноги, грудь, глаза по отдельности, конечно, дар божий, но у этой, несомненно красивой женщины, есть намного больше — способность к сочувствию и самоотречению, желание спасти, забрать боль. Его боль. И к черту все мысли о гармонии — ее нет. Есть баланс между победами и поражениями. Ему невероятно повезло, что она рядом. Он слишком долго жил жизнью, где каждый день — вчерашний, а Тереза сумела изменить и вернуть то, что закончилось давным-давно. Рядом с ней он становился легким и почти всемогущим, он сам не верил, что может снова ощущать счастье от простых вещей: голоса, прикосновения, выбившегося локона, ямочки на щеке, которую давно и нестерпимо хотелось поцеловать, запаха духов с ноткой корицы. Хотелось защищать ее и быть защищенным ее пониманием, доверием, любовью. Вот только сделать этот последний шаг и не разрушить, не покалечить, не потерять ее было сложно и страшно. И зная, что Тереза давно и безнадежно влюблена в него, все сомневался и не мог решить: понимает ли она разницу между солнечной улыбкой профессионального шулера и его выжженной душой? Но тепло, которое шло от ее руки, давало надежду и уверенность, что остался один маленький шаг, который он непременно сделает. Собака тоже не спала и думала на своем собачьем языке, что люди — странные существа, они так привыкли все усложнять и запутывать, что распутать становится чертовски трудно и почти невозможно. Но она, умная собака, понимала, что если есть человек, ради которого стоит жить, от которого замирает сердце и счастье его дороже твоего собственного, то жизнь твоя не пройдет зря. А что до любви и всей той ерунды, которой забиты головы этих двоих, так мило держащихся за руки — не маленькие, разберутся. Помучают еще немного друг друга и разберутся. Зря что ли она устраивала этот жуткий кавардак?