Я буду тобой

- Стайлз… - голос раздается отовсюду, исходя, кажется, изнутри его самого, отдается многократным эхом от бетонных стен, возвращаясь обратно к нему, и так и не замыкая ужасающую цепочку. – Впусти меня, Стайлз… Впу-сти ме-ня. Стайлз крутит головой, изо всех сил стараясь не показать своего страха, потому что, думается ему, эта тварь, как монстры из детских кошмаров: чем больше ты их боишься, тем сильнее они становятся. И, может быть, ему и удается обмануть свой мозг, но свое тело обмануть не выходит: сердце с каждым шагом назад бьется все быстрее и тяжелее, кровь в висках пульсирует с такой силой, что на глаза наползает черная пелена, разбавленная цветными, будто бы бензинными кругами. Стайлз судорожно втягивает воздух, отступает еще дальше, и натыкается на что-то. Сердце в раз замирает, все мышцы напрягаются, и он готовится дернуться вперед, уйти от опасности, но нечеловечески сильные руки обхватывают его поперек груди, и шеи касается холодный нос, обдавая теплым дыханием кожу. - Впусти меня, Стайлз. Стайлз пытается оттолкнуть руки, стискивающие его тело, касается чужих пальцев, и с ужасом опускает взгляд, глядя на две пары абсолютно одинаковых ладоней с обкусанными ногтями. - Ты больше не будешь один, Стайлз, - шепчет ему в ухо нечто, касаясь губами кожи и накрывая его руки, переплетая пальцы, ставшие почему-то слишком безвольными. Стайлз открывает рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но из горла не доносится ни звука: только тихое шуршание воздуха. - Я буду твоим голосом, Стайлз, - говорят ему, опуская ладони ниже, ныряя под резинку свободных спортивных штанов. - Я буду твоей силой, - твердо обхватывая переплетенными пальцами член. – Ты же хочешь быть сильным? Я знаю, что хочешь… Руки совершенно точно, одинаковые, и, совершенно точно – его. Стайлз видит заусеницу на большом пальце правой, видит тонкий шрам с тыльной стороны ладони, они касаются так, как он сам касается себя. Но Стайлз – вот он, и не может же быть еще один Стайлз, правда? Значит, это всего лишь очередной кошмар, подкинутый его подсознанием, и все, что ему нужно сделать – проснуться. Вот только, оказывается, что это не так-то просто: руки не слушаются его, они, направляемые другими его руками, обводят головку, заставляя задышать чаще, проводят по всей длине его члена, и Стайлз шумно выдыхает, откидывая голову назад, прямо на чье-то плечо, замечая периферическим зрением россыпь родинок на щеках и кончик растянутых в улыбке губ. Он порывается повернуть голову, чтобы рассмотреть, чтобы, может быть, наконец-то вынырнуть из сна, но взгляд сперва мутнеет, а потом в глазах и вовсе расстилается темнота. - Я буду твоими глазами, - шепчет кто-то – он сам? – и прижимается обветренными губами к его плечу, одновременно перемещая руки на талию, и переворачивая его. Стайлз вцепляется наконец освободившимися ладонями в твердые плечи напротив, он изо всех сил распахивает глаза, до боли и выступивших слез, но тьма не рассеивается, и он не может вымолвить ни слова. Все, что он может – это комкать в повлажневших пальцах чужую футболку, и чувствовать странное, все нарастающее томление. - Я буду твоими руками, - на этот раз выдыхает голос прямо в губы, с нажимом скользя пальцами между ягодиц, заставляя пальцы на ногах поджаться, уткнуться лбом, помимо воли, в подставленную шею. Пальцы проникают внутрь – совсем немного, но Стайлз сглатывает и раскрывает губы навстречу другим, позволяя утянуть себя во влажный поцелуй, прижимается пахом к паху – идеально, правильно, абсолютно идентично. - Впусти меня, - шепчет голос, лишая разума, оставляя лишь пульсирующее в животе чувство все разрастающегося солнца, готового вот-вот взорваться, выжечь изнутри, и Стайлз лишь бездумно кивает, желая то ли избавиться от него, то ли навсегда запечатать в себе. Он не видит, скорее чувствует улыбку, и солнце поглощает его полностью. - Я буду тобой.