Ночь (с)нежна

Бью его локтем в бок. – Я хочу домой. – Угу, утром отвезу тебя. Лягаю его ногой – впрочем, пока несильно. – Мне не надо утром, мне надо сейчас. – Ладно, не толкайся, я такси вызову. Лягаю, на сей раз от души, если она есть у плохого меня. – Да ты что, издеваешься. Вставай и вези меня домой, ленивая скотина. Мне ещё отчёты нужно готовить к работе. Я весь такой деловой, или пытаюсь строить из себя такого. Отчёты были готовы ещё вчера, перед тем, как я примчался к нему в постель. Несделанная работа впечатляет его, он считает меня умным трудолюбивым ответственным. О да, умному трудолюбивому ответственному так приятно вставить. Он приподнимается на локтях, включает лампу, и лезвие света чиркает нам обоим по глазам. Позёвывая, нашаривает разбросанную со вчерашнего одежду: – Хорошо, собирайся. Ну наконец-то до него доехало. Верный пёс. Я не торопясь одеваюсь и в энный раз разглядываю своего личного шофёра на сегодняшнюю ночь – скачет на одной ноге, надевает джинсы. Подтянутое животное в расцвете сил, никакого пивного пузца и вялых ручек-ножек, я умею выбирать. Он идёт разогревать машину, а я никак не могу закончить натягивать свои шмотки, в мыслях всё хватаюсь за леденец-фантом его обнажённого тела, ладные движения мышц, нежные голубые шнурки с кровью, след от сведённой татуировки – на правой руке (какой дурачок, наколол в восемнадцать лет цветики-розочки, сам мне признался, и я влюблён в этот его шрам). Зеркало отражает бледнокожее не особенно мускулистое существо, жильно-костяной мешок, у Ремарка был такой Тьяден, вот я наподобие того солдатика – "тощий как селёдка"; и мне всё нравится, я ёбаный нарцисс, фанат себя. Может, зря я это затеял. Спали бы спокойно, под утро подержали бы друг друга в объятиях, и я отчалил бы – на автобусе (не люблю ездить на машине), раннем полупустом маршруте, в тихой темноте ещё, объедая взглядом сахарный ватный свет с фонарей, объединённых в общегородскую гирлянду с одетыми в снежок проводами, ах-ах, романтика. А может, и не зря. А может, и он задумал что-то своё. – Пристегнись, дорогой. Он такой заботливый и внимательный, что иной раз хочется обглодать его милое лицо. Презервативы, дорогой. Сходи сдай кровь из вены, дорогой. Пристегнись, дорогой. – Отъебись, дорогой, – сегодня я настроен поогрызаться. Да вообще я часто в настроении пооскорблять и слегка покусать его. Чтобы он разозлился (или сделал вид, что разозлился; я давно с ним, но в некоторые моменты не могу понять степень серьёзности его действий и слов) и сделал мне больно. Сделал мне хорошо. Секс для меня всегда побочен, он на поводке у боли, рабом ютится у её ног, ожидая приказов. Моё тело в укусах, порезах, побоях, сигаретных ожогах. Всё это довольно быстро заживает, но также быстро на смену старым повреждениям приходят свежие. Он ждёт, и, ни черта не добившись, сопит и сам тянется к моему ремню безопасности. У него хорошо получается причинить мне физическую боль, в этом он мастер, но интриги плести – не его конёк. Как-то он намекнул, что познакомился с кем-то помоложе меня (ну ладно, мне двадцать шесть, не так уж мало), кем-то восемнадцатилетним или около того, и этот его новый знакомый – славный, сговорчивый и некапризный. Не то что кое-кто. Я сказал ему, что он старый лживый козёл (ну ладно, ему тридцать четыре, не так уж много) и ему пора оставить юнцов в покое, иначе он доиграется. Он назвал меня ревнивцем и за это лишился возможности терзать моё тело. Продержавшись недели две, он сам прибежал ко мне и пообещал больше не сочинять баек про знакомства с покорными юношами. Кого он хотел обмануть, ему не нужны славные сговорчивые некапризные, у него на такое не стоит. Ему нужна капризная агрессивная кусливая сука. Ему нужен я. – Ты бы ещё через соседний город поехал. Мы движемся по окружной дороге, освещённой довольно редко, по обеим сторонам – частный сектор, перемежающийся зарослями. Если свернуть с дороги по одному из ответвлений, начинается смешанный лес. Это он и делает. Останавливается на одной – впрочем, объезженной тропинке. Выходит из машины, открывает дверь с моей стороны. Отстёгивает ремень безопасности и одним рывком вытаскивает меня из салона. Запирает машину. Ухватив правой рукой за куртку, тащит куда-то по дорожке. Дальше и дальше, но свет фар ещё касается снега. С фантазией у него, конечно, неплохо. Нам обоим поднадоели игры в тёплой кроватке. Опрокинув меня, он старается навалиться сверху, да не тут-то было, я зачерпываю полные ладони снега и кидаю ему в лицо. Он отфыркивается и смеётся, стоя на коленях. – Я погрязнее выбрал, куда все лесные звери ссали. Продолжая улыбаться, он морщится – такой забавный в своей брезгливости (которая, кхм, не мешает ему регулярно брать у меня в рот). Стряхивая с лица тающий снег, он ловит меня за куртку (чёрт, опять – сегодня он точно её порвёт; да уж, за время наших отношений мы порвали друг на друге немало одежды). Падая, он увлекает меня за собой. От смеха болит всё внутри, от возни к одежде липнет снег, мы щиплем и толкаем друг друга – и я чувствую, как на теле зарождаются тёплые очаги боли. Я на спине, он нависает надо мной, всё ещё заламывая руки – хотя я уже сдался. Пытаясь успокоить дыхание – грудная клетка ходит ходуном, и лёгкие раздуваются до предела – жду от него инициативы. Когда-то, давным-давно, он сказал мне: – У тебя глаза совсем как мои. И это правда, у нас похожие глаза, тёмно-карие, обведённые углём ресниц, и ближе к виску проставлена точка родинки – у меня у правого глаза, у него – у левого. Смотреть в его глаза, успокаивает и волнует одновременно, это странное чувство. Сейчас, в полутьме, глаза моего мучителя сплошь-темны, белков не усмотреть, и водянисто-желейны, того и гляди капнут полузастылой массой в мои зрачки. Ветви напутаны, неразборчивы, мотки верёвочных крон вяжут деревья в пары-и-более. Небесную гортань щекочет звуковое щупальце паровозного гудка. Ночь напластана на длинные полосы, развешанные на верёвочку, они вялятся и подсыхают в тишине. Влажную материю тьмы припудривает пыльца инея, и ленты-липучки ловят собой мух с глазками-звёздами. У нас с ним правило – он не трогает моё лицо. В смысле, целовать можно, но никакого вредительства. – Ты что творишь, сукин ты сын… Слишком агрессивный поцелуй, он прокусил мне губу до крови. Моё сердце пульсирует у меня на губах. Я направляюсь к машине, роняя красные капли, но он не хочет отпускать меня, ползёт следом на коленях и извиняется. Немного замедляю шаг – чтобы он наконец добрался до меня. Он обнимает мои ноги и смотрит снизу вверх. Его унижение возбуждает, будто вкрадчивое пламя касается языками ниже пояса. Выпускаю изо рта тягучую нитку кровавой слюны – ему на лицо. Густая жидкость с солёным железом нетороплива в своём движении, и на мгновения она соединяет нас. Он вытирается снегом, качает головой. Ягодки крови на белом, клюква в сахаре. – Плохой, ты очень плохой… С этими словами он шлёпает меня по заднице. Ещё и ещё и ещё. Ладонями упираясь в багажник, выгнув тело, расставив ноги – так ему поудобнее бить. Из моего приоткрытого рта на чёрную поверхность машины стекает слюна – уже непроизвольно. Поглядываю на него из-за плеча, чуть опустив ресницы, и вместе с паром выдыхаю стон. Ты – мой кнут, вымоченный в пьяном вине. Ты сам за руку притащил меня в эту томную кондитерскую. Ну так купи мне всё, во что я ткну пальцем. В предвкушении знакомого ласкового ада у меня подрагивает тело. Я вечно голодный. Открой мне рот, закрой мне глаза, я жду от тебя сладких сочащихся слезами кусочков боли. Я хочу обожраться болью до блёва. Дай, дай, дай. Я хочу, чтобы этот момент длился вечно. Но. У него болит рука, у меня болит зад. Мы оба устали и замёрзли, тепло срывается с наших тел и поднимается в небо. Похлопывая себя и прыгая на месте, мы пытаемся согреться. – Твою костлявую жопу бить – никакого удовольствия, – он старается произнести это равнодушным тоном. Вот ведь недобитый актёр театра теплокровных кукол. – Эй, да у тебя же стоит, – я хватаю его рукой между ног. – У тебя будто не стоит, – зачарованный моим наглым жестом, он смотрит поверх моей головы куда-то в лес, и ухмыляется – кажется, мне удалось смутить его. Ах моя кисейная барышня. Кисейная барышня со вставшим хуем. Устроившись на заднем сидении – там больше места – он целует мои распухшие губы и, молодец, усвоил урок, делает это нежно. За это я поглаживаю его по голове – его, бывает, разбирает пооткровенничать, и как-то он признался, что всю жизнь терпеть не мог, когда его волосы трогают (ну кроме кое-как переносимой парикмахерской), и только мои руки ему приятны. Короткие волоски на его затылке покалывают подушечки пальцев; я схитрил тогда и не ответил, что гладить его по голове нравится и мне. Отбросив куртку на сидение рядом, я приподнимаю свитер (футболка осталась лежать позабытая у него под кроватью), чтобы мой верный мучитель перелизал и перецеловал все повреждения, которые оставил прошлым вечером на моей груди. – Там в кармане салфетки, дай пожалуйста. Мой садист-на-меду двинут на гигиене, зомби-апокалипсис наступит, а он будет носить в кармане пузырёк дезинфицирующего средства и любимые свои салфетки – чтобы в случае чего руки были чистыми. Что нужно расстёгнуто и приспущено, я забираюсь на его колени, и он рукой ласкает и себе, и мне. Пусть сделает всё сам, так и быть. Я хочу только принимать. Ну, могу ещё прихватить зубами ухо. После он вытирает моё тело, и своё, и джинсы ещё помогает надеть. Когда мы перемещаемся вперёд, я молча пристёгиваю свой ремень безопасности. Он одобрительно улыбается мне, и собирается уже сказать что-то ебануться-какое-хвалебное в мой адрес; но моё лицо сминает в маску злобного отвращения, и он, хмыкнув, поворачивает ключ зажигания. Навстречу движется лесовоз с ошкуренными брёвнами – такие деревья, наверное, больше лет в лесу прожили, чем я на свете живу. По скользкой дороге его понемногу сносит со своей полосы. Уходя от столкновения, наша машина съезжает на обочину. Мы оба смотрим назад, что там с фурой. Водитель сбавил скорость, сумел уйти на свою полосу. Ну и молодец, и спасибо ему за бушующее адреналиновое море в крови. От ударной дозы адреналина я смеюсь, как гиена, всю дорогу. Постепенно смех перемежается икотой, от которой мне тоже весело. Икаю и ржу, словно в меня бес вселился. Может, ему захочется оборвать моё веселье, схватив за горло… Но ему не хочется, он молчит и вроде как не замечает меня. Ладно, я всё понимаю. Он за рулём, ему нельзя отвлекаться. Кусаю нижнюю губу – там, где он её повредил. Подбираю языком кровь из ранки, закрыв глаза. Чёрт, как же всё-таки охуенно он набил меня по заднице. Вон мои окна, тёмные слепые клеточки. Вспоминаю один из наснившихся кошмаров – возвращаюсь с работы (я живу один), поднимаю голову – чья-то фигура уверенно движется в моём полном электричества, будто масла, окне. Сыплет частый крупный снег, его как включили. Попав на стекло, малую дольку времени он остаётся собой, а потом сползает каплями – сперва как бы раздумывая, и позже, как бы на что решившись – единым быстрым движением. Он ждёт. И я сижу и жду и никуда не иду. Мне представляется, как он поедет назад и заснёт за рулём и врежется во что-нибудь – может, в ту же самую фуру, которая будет возвращаться в парк или куда ещё. Я не хочу, чтобы он погиб, а я остался жить. Вот если бы мы умерли вдвоём, это был бы вполне неплохой вариант. Или если бы умер я. Но если умрёт он… Мне не хочется думать, как я буду жить без него. У меня были те, кто умеет изранить, грубо, заботясь только о себе, так, что ко врачу бежать приходилось; но не было таких, кто бы любил. Так, как он. Для бывших я был игрушкой, которая забавно запищит, если в неё запустить зубы; поэтому если кто-то из них сдохнет (или уже отбросил коньки) – я не расстроюсь. Бесчувственные твари. Он так не похож на них; чуткая чувственная тварь, любимый зверь, укусит и зацелует рану до оргазма, своего и моего. Боль – та, которую я не люблю – зарождается в зубах и пускает ростки по всему телу. Вытираю вспотевшие ладони о джинсы. Моя мерзкая привычка проверять границы и нащупывать края да берега когда-нибудь отымеет меня по полной. Доходить до конца, до ручки, до предела, рвать и разбирать свои любимые игрушки, пусть покажут мне всё-превсё, что у них внутри, сколько раз я сидел потом с мутными от слёз глазами – маленький дурак, наебавший сам себя, и ковёр усыпали бесполезные отныне кусочки. Терпение моего партнёра когда-то исчерпается, и, если я хочу и дальше получать от него… Чёрт, не так – если я и дальше хочу быть с ним – нужно научиться останавливаться. Чтобы не очутиться на ковре одному среди надрывающего сердце хлама. – Будем прощаться, – произносит он. Он всегда такое говорит, но сейчас меня настораживают эти привычные слова. Цепляюсь за его руку: – Пойдём, переночуешь у меня. Он раздумывает, поглаживая мою кисть (а может, просто тянет время и дразнит меня). Он оценил, как я разволновался, и руки потные, конечно, отметил; но у меня что-то нет желания скрывать свои чувства. Я сдираю с себя шкуру, даю ему шанс пнуть грязным сапогом моё обнажённое мясо, познакомить живую ткань с жирной живой землёй. Пусть сделает со мной то же, что и мои бывшие – если захочет. – Ты сегодня такой поганец, просто сам себя превзошёл, дорогой, – он переплетает свои пальцы с моими. – Пойдём, прошу, тебе же всегда так хорошо спится в моей постели. – Ну хорошо. Всё-таки я виноват, искусал тебе ротик. Этой ночью снежно, но на окружной никто не разобьётся.