road trip

      Небрежно переставляя ноги, Чанёль идет по мостовой, изредка затягиваясь дорогими лондонскими sobranie, которые набивают цену лишь своим названием. Он - затхлый пьяный путешественник на отцовском pantiac'е и тот, у которого бесчисленные чеки от самых разных шерифов за бесконечные превышения скорости. Времена Великой депрессии никому не давались легко, особенно при условии, что на твоем счету около десяти тех самых шерифов.       Конченый Лу Хань звонил со стационара, без понятия, как находил чанёлеву квартиру и заваливался в дрова на 'дорогущую' кровать, за что Чанёль, черт побери, назавтра грозился пристрелить его к чертовой бабушке. На данный момент план назывался 'Спасай свою задницу в Техасе', ибо Бонни опять подводит и попадает в совершенно ненужные перестрелки. Рядом, где лежал чертов Хань, находились дешевые mad magazines, распакованные конверты с подписью 'P.S. save ur ass, B.' и пачка открытых презервативов. На столе стоял граммофон, издавая звуки урчания в животе у кита. Комната насквозь провоняла табаком и перегаром, и Чанёль ненавидел эти моменты, когда невменяемый он лежал на полу и стонал от боли. Минсок, их общий друг, был совсем зеленым в их 'ганстерской' co., однако весь мусор и не только убирал он отменно мастерски. Телефонный аппарат разрывал своей трелью барабанные перепонки, видать, Бонни решила похвастаться новым милым-милым шерифом... или нет? Черно-белые фотографии, разбросанные рядом с Паком, пестрили своей жизнерадостностью, и Минсок, переступая парня под и задевая его своими ногами "случайно", поднимает их и скалится. 'У нас все намного лучше', - думается ему, и он кладет их обратно. А потом он "дружелюбно" выливает ведро холодной воды на голову Чанёля и кидает подушку в Лу Ханя, тем самым как бы говоря, что, мол, ребят, просыпайтесь, пора сматываться. Чанёль, тот самый мокрый и самый бедный, рычит в ответ что-то на подобие "Да мать вашу!", а Хань вздыхает, ибо сколько можно уже, хочется нормальной жизни и любви. Они выезжают на закате на восток, к утру оказавшись в Луизиане, где всеми любимый Сехун, да-да, тот самый Бонни, с открытыми объятиями кидается на шею Чанёля, напевая что-то из нового джазового. А вечером они опять кидаются на восток, где по дороге самый счастливый О кричит, что он, черт вас всех побрал, лучший в своем роде.

***

      Они не виделись пятнадцать суток, поэтому сейчас Сехун, сидя на переднем сидении, бесстыже закинул свои ноги на бедра Чанёля, который 'как бы' не замечает это и ведет машину дальше. Сехун улыбается и шевелит пальчиками ног, заставляя старшего ну хоть капельку взглянуть на своего бф, однако все безуспешно. Он проводит по своим волосам и оголяет ключицы, аккуратными ногтями дотрагиваясь до нежной кожи, но тому самому мудаку Чанёлю плевать. Холодный поток ветра бьет в лицо, отчего мурашки так и бегут, и Сехун вдыхает каждый раз будто в последний. А потом и вовсе смотрит на заднее сидение, где мирно посапывает Хань на коленях Минсока. Черт побери, они едут уже шесть часов. - Чанёль, давай я поведу, - шепчет он, кладя свою руку на запястье старшего, - ты устал. Позволь мне.       Пак цыкает и чуть ли не открыто ржёт, вспоминая тот случай, когда злой и коварный О Сехун взорвал старую машину потому, что, видите ли, ему не нравится, когда старший справа. Он лениво поворачивает голову и отхватывает невесомый поцелуй, от которого дурацкий электрический ток проходит сверху вниз. "Я правда скучал", - слышится ему спустя минут пятнадцать, и Чанёль готов поклясться, что это было божественно. - Минсок, штат Миссисипи встречает тебя, - поднимая руки вверх от руля, кричит Чанёль на рассвете, отчего Ким трет глаза и невольно улыбается. Мать его женщина, хом свит хом. Он поднимает голову сонного Ханя от себя прочь, думая, какого хрена он делает, и приятная нега охватывает его: они наконец-то нормально отдохнут, если. - О, нет, - тихо говорит Сехун, открывая сумку под ногами, - за нами хвост! Просил же тебя, чертов Пак, не гнать! Останавливай машину!       Чанёль покорно снижает скорость и останавливается. Жирдяй-шериф, тот самый со значком на рубахе, привольно идет к машине, закуривая сигару. Он один и: - Вы задер- , - падает. - Сехун! Какого хрена?! Я хотел домой! - кричал что-то Минсок, в то время как Чанёль и Хань уже запихивают полицейского в багажник, - я ненавижу тебя!

***

      Теннессийская заправка ничем не отличается от таких же гребаных других заправок, однако Чанёль, найдя неподалеку затхлый магазин спиртного, не скупается на дорогущий теннессийский виски, зная, что Минсок до сих пор никого не простил за эту ошибку. "Ни черта, - думается Чанёлю, - сейчас все будет", и он покупает еще сигарет. В машине он видит зареванного Кима и кидает ему на колени jack daniel's, и старший тут же начинает с горла, точно как обезвоженный, хлебать несчастную жидкость, а потом и вовсе теряется крыша. Первое (и последнее) правило в машине Пака Чанёля - никакого секса в машине Пака Чанёля. Минсока перестало это волновать после того, как он сел на колени Ханя, а там понеслась: они целовались откровенно бесбашенно, страстно и грязно, Ким оттягивал младшего за волосы и спускался к кадыку, а Сехун в это время чертовски ржал над этим и выхватывал из рук Чанёля виски. Им нужна остановка.

***

      Они лежат на холодной сырой земле, и, черт побери, это до дрожи интимно. Когда Чанёль прикасается губами к младшему, Сехуну кажется, что сейчас стая бабочек разорвет его плоть к чертовой матери. Пак нависает над ним и целует так, как это было в их самый первый отвратительный раз - проталкивая сигаретный дым туда глубоко, в самые легкие. Сехун задыхается, и нет сил уже терпеть эту противную приторную вонь. Он отстраняется и бредет к машине, оставляя наедине с мыслями и звездным небом Чанёля. О улыбается, когда слышит пьяные бредни в дрова Лу Ханя о том, что 'я тебя люблю, останься со мной, пжалки, давай встречаться, Ким Миньшо'. И старший, черт его побери, отвечает ему неглубоким и почти невинным поцелуем, обнимая за шею, мол, все будет хорошо, осталось только приехать в Нью-Йорк.       Сехун просыпается на рассвете от звенящего в ушах ветра: Чанёль опять за рулем. Северная Виргиния встречает их проливным холодным, мать его, дождем и новыми отполированными поездами. Их опять останавливают, но на этот раз Хань решает все более 'дружелюбным' способом: привязывает шерифа к столбу, стащив с него одежду. Минсок ржет, как дурак, и обнимает его за шею. А сердце такое тух-тух, его маковку.

***

      Они приезжают в Нью-Йорк запоздно, когда город встречает их до чертиков прекрасными огнями и отвратительными голодными криками. Даже ночью негде проехать на их чертовой здоровой машине: люди мельтешат, как мотыльки возле лампочки, и Сехун кладет свою руку поверх чанёлевской и улыбается - Свобода. Чанёль неаккуратно ставит машину где-то на окраине, и они плетутся в город - Все закончилось. Нет никаких шерифов, смертей и убийств, мать их. Они свободны.

Они отдалились друг от друга где-то в районе Куинс. Дурак Хань держал дурака Минсока за руку, а Сехун убегал от треклятого Чанёля. Они найдут друг друга.