Холод / сиквел

Наша память - единственный контакт, который у нас сохранился. В памяти мы можем снова и снова обнимать и целовать близких, смеяться и плакать вместе с ними. Это самая главная наша ценность. Сесилия Ахерн

***

Когда Регине было лет пятнадцать, она думала о том, что любовь это то, что врывается в твою душу, проносится через всю жизнь, после чего уходит в другой мир. Вместе с душой, конечно. Эта осень выдалась холодной и дождливой, не смотря на редкие солнечные дни, которые можно было пересчитать по пальцам одной руки. Осень не наполняла брюнетку шумом листвы и радостными криками детишек, что суетились на площадке напротив, уже ничего не вносило в ее душу хотя бы немного шума. Казалось бы, когда Эмма ушла из ее жизни, вместе с ней вырвали и душу, выпотрошили и вывернули наизнанку, заставив внутри ютиться лишь одно ощущение. Ощущение тишины. Но тогда, в ту самую мерзкую осень, Миллс заметила, как к этому гадкому, хотя уже и привычному, чувству, нагло примешивается и еще одно, совсем запоздалое, ненужное – холод. Регина не привыкла ощущать холод, и подрагивая от неприятного ощущения, она совсем не вовремя вспоминала теплые объятия некогда любимого человека. Это тепло родного тела сопровождало ее везде, начиная от вечернего секса, заканчивая уютными обниманиями утром, неясное бормотание в шею, когда дыхание греет и щекочет кожу. Брюнетка злилась. Злилась на саму себя, каждый раз накручивая ситуацию, и не желая отпускать ее, не желая верить в то, что единственный человек в ее жизни, которому она доверяла – так просто подставил ее. Сломал ее жизнь, лишив всего, что у нее было. Лишив единственного, ради чего, как казалось Регине, она стала жить – любви. Холод коварно пробирался под пальто, проносился под ногами, закутывал в свои неприятные объятия, и женщина невольно разозлилась на ту мысль, что до сих пор не смогла купить себе новый шарф, так как прошлый она благополучно забыла в каком-то придорожном кафе. Но уходить почему-то не хотелось. Регина любила сидеть здесь, размышляя над тем, что могло бы произойти в ее жизни, не будь там Эммы, всей этой истории, не будь там предательств и каких-либо чувств, которым она так отчаянно сопротивлялась. Ей было бы интересно знать, какого это встретить человека, которого не видел много лет, который предал тебя и не моргнул глазом, никогда не извинялся и не искал встреч. Миллс усмехнулась самой себе, натягивая воротник плаща выше, боясь заболеть от назойливого ветра, и подумала уже о том, что Эмма не так глупа, поэтому, вряд ли бы стала повод увидеть ту, чью жизнь сломала пополам. Регина сама не заметила за собой, как начала наблюдать за парой, гуляющей в парке. Парень и девушка, не смотря на ужасную погоду, смеялись, весело раскачивая малыша за руки, пока тот что-то радостно верещал и болтал ногами в воздухе. Миллс бы тоже хотелось детей, когда-нибудь, с кем-нибудь. Она никогда не думала об этом, когда жила с Эммой, да и что таить, то, как все получилось с ней – стало полной неожиданностью, это как будто сломило Регину. Эмма была единственным человеком, который знал Миллс такой, только ей женщина открывалась и рассказывала все те переживания, что таились у нее в душе, только Эмму она могла подпустить к себе ближе, чем кого-либо. Эмма – она была для нее всем, ради чего стоило жить, но судьба и все события в жизни зачастую бывают самыми непредсказуемыми, и никогда не знаешь, какой день сломает вас пополам, лишив всего сразу, оставляя за собой лишь давящую тишину и чувство холода. Любовь лишает тебя мыслей, она лишает тебя дыхания, и ты только и можешь, что держать свои глаза широко открытыми, впитывая в себя каждый жест, каждое малейшее движением любимого человека. Регина всегда боялась этого чувства, заранее зная, что когда оно наступит – оно и умрет вместе с ней, но могла ли она представить, что все это произойдет раньше ее физической смерти? Она не чувствовала ничего, и каждый день проходил словно в бреду, словно что-то вынужденное, обязанное, но такое не нужное. Любовь лишала ее воли, она делала ее слабой, хотя и наполняло чувством эйфории. Пожалуй, одним из самых невероятным и обидным стало то, что Миллс действительно отдавала всю себя ради этого чувства, ради того, кого она поистине любила, и как ей казалось, кто любил ее. Но в конечном итоге, когда все закончилось – она потеряла себя. Потерялась. Регина настолько погрузилась в свои мысли, что даже не обратила внимание на то, как кто-то присел рядом, решив потревожить ее покой. Она ненавидела это, и находиться в уединении было куда приятней, чем с кем-то. Кто-то всегда хочет разговоров по душам, думая о том, что вы – два совершенно незнакомых человека, вы делитесь своими переживаниями и расходитесь в разные стороны, вам вроде бы легче от того, что вы выговорились, и не боитесь за то, что кто-то знает о том, что вас тревожит. Тот, кто присаживается рядом обычно затевает разговор сам с собой, как бы вовлекая вас в это дело, и Регина терпеть этого не могла. Все сразу начинали философствовать, говорить о любви, о погоде, о каких-нибудь поэтах, а Миллс только и думала о том, как унять мерзкий холод внутри себя и научиться радоваться мелочам, хотя бы чему-нибудь в этой жизни. - Вот, возьмите, на улице такой сильный ветер… - кто-то протянул шарф, и в первую секунду Регина даже не поняла, что произошло. Она не поняла и во вторую, обернувшись и замерев. Все стало совершенно не важно: ни холод, ни тишина, ни застывшее от боли и восторга сердце, - больше ничего не имело значение. Это было, пожалуй, единственное лицо, которое оно могла различить в любой толпе, в очках или без, с косметикой или без, даже если бы это прекрасное лицо перенесло тысячу пластических операций. Миллс не могла точно понять, что чувствует, когда вновь увидела эти глаза, что делали ее живой все то время, которое они были с Эммой вместе. Губы поджались, не давая что-либо говорить, а руки сильнее сжались в кулаки, не желая принимать шарф, пропитанный любимыми духами Свон. И это один из тех пунктов, по которым Регина в точности бы смогла определить, что перед ней сидит ее Эмма, Эмма Свон, а не кто-либо другой. Что Миллс должна была сказать, как среагировать? Как должно было стучать ее сердце, понимая, что перед ней человек из ее прошлого, самого прекрасного и самого ужасного одновременно. Должно ли было оно остановиться, или же, напротив, стучать, как ненормальное? Регина, к своему разочарованию, не помнила это. Она почему-то не может ничего предпринять, когда чужие губы прижимаются к ее собственным, это происходит за долю секунды. Губы сухие, хотя и теплые, и вероятно именно контраст температуры заставляет Регину почувствовать мурашки, бегущие по спине. Она шумно втягивает носом воздух, чувствуя, как пульсирует у нее в голове, в висках, в груди. Она совершенно сбита со всех мыслей, и ноги ее практически не слушаются, когда она поспешно встает с лавки, испуганным взглядом глядя на блондинку, и понимая, что ее чувства все еще живы. Собственные чувства. Они колются и режут все внутри, превращая внутренности в кровавое месиво, и это совсем не то, что хочет ощущать Регина. Пусть лучше там остается вечный холод и тишина, к которым она уже стала привыкать. Привыкать – вообще сложная штука. Сначала ты привыкаешь к человеку, потом еще дольше свыкаешься с мыслью, что ты от него без ума, привыкаешь к тому, что все идеально в вашей жизни, а потом настраиваешь себя на новый лад, когда все рушится. Привыкаешь к тишине, и когда человек вновь появляется в твоей жизни, руша то, к чему ты не мог привыкнуть к годами – самое дерзкое и отвратительное, что может произойти. И так не должно быть. - Вы, вероятно, ошиблись, - сухо говорит Регина, и это именно та интонация, по которой Эмма может понять, что это Регина Миллс, а не кто-либо другой, - и мне не холодно… …Не холодно – повторяет она себе, чувствует, как лед в груди треснул, заставляя дрожать, только уже от других чувств. Не от холода.