Нам не подходят эти роли

— Когда я впервые тебя увидел, мне было двенадцать, — язык у Эрена слегка заплетается от выпитого вина. Ривай шевелится у него под боком, Эрен чувствует, как он вздыхает. — О нет, пожалуйста, избавь меня от этих рассказов, — говорит он. Эрен балансирует на тонкой грани между настоящим и прошлым, вспоминая детство, когда его мать снова и снова умирала в кошмарах каждую ночь. Сейчас ему редко снятся сны, потому что он слишком устал, а все тело изнывает от синяков, как бы быстро они ни проходили. Когда он — маленький, напуганный, голодный — впервые увидел сильнейшего воина человечества, то мог думать лишь о том, что... — Ты не выглядел героем, — бормочет Эрен, глядя, как первые лучи рассвета просачиваются через окно. — Героем, — эхом повторяет Ривай и переворачивается, наваливается сверху, упирается руками по обе стороны от головы Эрена, нависает над ним. В его глазах – непроглядная тьма, и Эрен понимает — это оттого, что он слишком много видел, ведь чтобы быть способным убивать, ты должен быть в состоянии видеть смерть. Все это неправильно — Эрен знает. Они оба знают. Ривай сжимает жестче, трахается жестче, говорит жестче, чем Армин. Эрен не любит его. Не так, как привык любить, когда у него были только Микаса и Армин. Но это не страшно. Эрен думает, что, возможно, Ривай вообще забыл, как это — любить. А, может, и не знал никогда. — Ненавижу это слово, — говорит Ривай, а потом целует. Жестко. Эрен это слово не ненавидит — он просто перестал в него верить. ~~~ Армин читает лучше, чем он. Эрен любит слушать. Голос друга такой уверенный, когда слова слетают со страниц книги и растворяются в воображении, рождая в нем красочные картинки. Когда Армин остается на ночь у них дома, Эрен всегда просит его почитать, это уже традиция. Иногда он переживает, что Микаса будет злиться — ее кровать прямо напротив, у другой стены комнаты — но она тоже слушает. Сидит вместе с ними на кровати Эрена, подтянув колени к груди, или лежит на спине в своей собственной, глядя в темный дощатый потолок. Причудливые тени танцуют на стенах в свете догорающей свечи. Эрен знает, что в воображении Микаса видит те же картинки. — Все солдатики были одинаковые, кроме одного, — читает Армин. Его голос высокий и свежий, как весенний день, в нем звучит сила, которую Эрен слышит, только когда Армин читает. — Он немного отличался от остальных, потому что был отлит последним. Олова не хватило, и поэтому у солдатика была только одна нога. Но он стоял на ней так же твердо, как другие стояли на двух... — А почему здесь так написано? — прерывает Эрен, указывая маленьким пальчиком на непонятные слова. Он сидит с Армином плечом к плечу, следя за текстом. Раскрытая книга лежит у Армина на коленях. Она пахнет пылью и влажностью, Эрену нравится этот запах. Армин вскидывает большие голубые глаза и озадаченно моргает. Эрен чувствует себя немного виноватым за то, что нарушил его сосредоточенность. — Иногда, — говорит Армин, — смысл просто не сразу ясен. Наверное. Эрен кивает, как будто понял. Армин улыбается и продолжает читать. Эрен слушает, представляя себе оловянного солдатика, непреклонного и одинокого, танцовщицу, красивую и длинноногую... Она выглядит как мама, думает Эрен. Сон медленно размывает границы реальности. В точности как мама — только волосы цвета золота. По позвоночнику пробегает холодок, когда голос Армина оживляет в воображении гоблина, угрюмого, притаившегося. Эрену кажется, что в темноте под кроватью блестят два желтых глаза в ожидании, когда ослабнет его бдительность. Веки Эрена словно свинцом налиты, он моргает, устроив голову у Армина на плече. Тот прерывается всего на секунду и снова продолжает повествование. Армин опускает голову, касаясь щекой темной макушки, и Эрен улыбается. Ему тепло даже без одеяла, будто он свернулся калачиком перед очагом. И совсем не важно, что покрывало, на котором они сидят, колючее и раздражает кожу. — Вдруг дверь распахнулась, и порыв ветра подхватил танцовщицу. Она полетела, словно сильфида, прямо в огонь... — Кто такая сильфида? — Эрен! — восклицает Микаса из другого конца комнаты и резко садится. Он вздрагивает, несмотря на разделяющее их расстояние. Следующее, что он чувствует, это подушка, ударившая ему прямо в лицо. Но оно того стоит: ради удивленного смеха Армина, высокого и чистого, словно звон колокольчиков. ~~~ — В стельку, мать его, — констатирует мрачный голос прямо над головой. Эрен едва ли обращает на него внимание: он едва ли может шевелиться, в голове туман, а руки и ноги словно увязли в патоке. — Давай, — командует голос. — Нужно убрать его отсюда. — Ннн, — протестует Эрен, когда его начинают двигать. — Эрен, пожалуйста, — другой голос просит отчаянно, с придыханием — женский. Его мать, должно быть. Когда Эрен наконец разлепляет веки — влажные, тяжелые, норовящие сомкнуться обратно, — он видит Микасу. Но перед глазами все мутное, словно он смотрит сквозь толстое стекло. Ему кажется, что в глазах Микасы застыли слезы. Эрен думает, что она в последнее время слишком часто плачет, но он не может понять, почему. ~~~ Он не знает, почему Ривай потакает ему в первый раз, даже не помнит, о чем они говорили, спорили, орали. Только Эрен орал — Ривай никогда не кричит. Его голос спокоен, лишь интонации становятся резче. Эрен ненавидит это, ненавидит его, ненавидит, какой вкус на языке оставляет необходимость называть его «сэр» — вкус желчи и пыли. Эрен может сорваться, Ривай знает об этом, Эрен знает — все знают. Он весь кипит и бушует внутри, как огненная вода в тех горах из книжек Армина — пока не выплеснется наружу. Иногда он взрывается. Иногда он причиняет вред людям. Эрен бьет. Ривай быстр, как кнут, и ловит его кулак. Все вокруг затихают, глядя на них. Напряжение, царящее в воздухе, можно резать ножом. — Подумай, — говорит Ривай с нажимом, будто это чертов приказ. — Знаю, это трудно, но хотя бы попытайся. — Пошел ты, — выплевывает Эрен и слышит короткий вздох Ривая за долю секунды до того, как наносит ему удар по ребрам. Он оказывается на полу с разбитой губой и сломанным носом даже раньше, чем Микаса успевает перепрыгнуть через стол и подлететь к нему. Эрен чувствует на себе взгляд каждого, кто находится в столовой. Он поднимается на колени, решительный и непоколебимый, насмешливо ухмыляется, подрагивая от сдерживаемого нервного смеха. Микаса крепко обхватывает его поперек груди из-за спины, не позволяя двинуться. Эрен делает единственное, что может сделать. Это маленькая победа: видеть, как Ривай удивленно приподнимает брови, когда слюна вперемешку с кровью попадает ему на лицо. Он смотрит на Эрена сверху вниз. Не так уж и сверху, даже несмотря на то, что Эрен стоит перед ним на коленях. Мысль проносится, оставляя за собой чувство бесконечного удовлетворения. Потому что Эрен выше Ривая. Эрен всегда будет выше Ривая. Тот ничего не говорит и, развернувшись, выходит из столовой, оставляя свой ужин нетронутым. — Испугался пары капель крови, а? — кричит Эрен ему вслед, понимая, что это говорит его уязвленное эго, Ривай уже выиграл. Жан называет его придурком с отвратительной жалостью в голосе. Эрен спрашивает его, брызжа от ярости кровавой слюной, не желает ли он тоже пойти подальше. Микаса бьет его локтем под ребра с такой силой, что Эрен уверен — синяк будет фиолетовым. Позже она смотрит на него сердито, по-матерински недовольно, и Эрен всей душой ненавидит этот взгляд, потому что чаще всего он и сам знает, что неправ. Она сидит неподалеку, скрестив ноги и напряженно расправив плечи, пока Армин промакивает его губу влажным, покрасневшим от крови платком. Ночь вокруг тиха, и лишь сверчки стрекочут свою извечную песню. Из столовой доносится едва слышный гул разговоров. Эрен уворачивается от очередного прикосновения. Здесь слишком тихо, а руки Армина слишком нежные. — Это не обязательно, — бурчит он. Армин терпеливо поворачивает его лицо к себе, придерживая за подбородок. Эрен чувствует, что нос начинает распухать, а в голове словно бьют в набат. Но он позволяет Армину сделать по-своему. Армин любит делать это, он хорошо это умеет: заставлять ярость и боль растаять, испариться. Армин помогает ему забыть. — На твоем месте я бы помолчал о том, что делать не обязательно, — отвечает он, но не язвительно — обеспокоенно. Он беспокоится, Микаса беспокоится, они все, титан бы их побрал, слишком беспокоятся. — Скоро заживет, — настаивает Эрен. — Кое-что заживет, — соглашается Армин и поднимает руку, касаясь сломанного носа. Эрен отдергивает голову: боль прошивает ее насквозь от переносицы к затылку. Глаза Армина расширяются, совсем чуть-чуть, но Эрен видит в них испуг и извинение. От этого еще больнее: реакция друга настолько незамедлительная, настолько искренняя. Он сжимает руку Армина, и тот сорвано выдыхает, медленно моргает и красноречиво скользит взглядом к окровавленным губам Эрена. — А что насчет гордости? — Ему стоит держаться подальше от капрала, если гордость еще имеет значение, — раздается ровный голос Микасы у Эрена за спиной. — В чем я лично сомневаюсь. — Он первый начал, — говорит Эрен, наслаждаясь насмешливой и слегка виноватой улыбкой Армина, вызванной его словами. — Он же и закончил, — отвечает Микаса с тем же выражением лица. — В следующий раз не сможет, — говорит Эрен. Микаса поднимается на ноги, ее сапоги глухо стучат по деревянному настилу. — Постарайся, чтобы не было следующего раза, — говорит она. — Не хочу, чтобы мне пришлось вмешиваться. Она резко разворачивается и уходит внутрь. Армин вздыхает. — Я взял с Микасы обещание, что она не тронет капрала, — говорит он. — Мне пришлось ее удерживать сегодня. — Надо было ей позволить, — говорит Эрен. Ривай не боится Микасу, хотя следовало бы. Их разделяют годы и легенды, которые благоговейно пересказывают на улицах. Но никто не придает этому значения даже там, где это имеет вес — за стенами, между двумя людьми. — Не надо, — говорит Армин, ткнув пальцем ему в грудь. Эрен притягивает его за рубашку и целует. Приглушенный стон, вырвавшийся из горла Армина, ласкает слух. Через мгновение Армин отстраняется и прижимается лбом ко лбу Эрена. — У тебя весь рот в крови, — говорит он, и по голосу понятно, что Армин морщит нос. — Прости, — говорит Эрен, и он извиняется не только за кровь. Армин лишь качает головой и вздыхает знакомо, укоризненно, облегченно, потому что Эрен в порядке, он жив. Микаса защищает, Армин помогает забыть, если она не справляется. Это все, что Эрену нужно. ~~~ Эрену двенадцать, а капрал Ривай просто не имеет права быть таким низкорослым. Однажды он тоже будет в книжках Армина, думает Эрен, глядя, как разведывательный корпус проходит мимо, размешивая грязь сапогами и подковами. Он будет в книгах, когда человечество победит в войне... Разве он не должен быть выше? Шире в плечах? Не таким угрюмым? Эрен кладет руку Микасе на плечо, немного приподнимается, чтобы лучше видеть поверх толпы. Микаса невозмутима: она напрягает плечи и подставляет спину, чтобы он мог забраться. Но она на полголовы ниже, да к тому же девчонка, а у Эрена все же есть гордость — такая же маленькая, тощая и неприкаянная, как и он сам. Эрен смотрит, как Легенда верхом на лошади едет мимо. Армин, который на целую голову ниже, встает на цыпочки рядом, чтобы хоть что-то разглядеть. С его губ срывается разочарованное ругательство, утонувшее в шуме толпы, но Эрен его слышит. Позже Эрен думает, что Армин не так уж много пропустил — всего лишь мрачного мужчину в зеленом плаще. Он позволяет мысли задержаться всего на секунду, а потом безжалостно прогоняет ее — Ривай герой, его герой, а картинки в книжках не обязаны быть похожими на реальную жизнь. ~~~ Армин — худой и бледный, в белой льняной рубашке и таких же брюках — приходит к нему ночью после суда, когда звезды, которых Эрен не видел целую вечность, усеивают небо. Эрен думает, что счастливее быть невозможно, как будто само солнце поселилось в груди. Эрен часто моргает, прогоняя сонливость. С этими неповоротливыми глыбами-охранниками, молчаливыми, как могильные плиты, только и остается, что спать. Армин кажется бледным призраком в мерцающем свете факела, искажающем длинные тени на стенах. Он подходит к кровати, к которой прикован Эрен. Под глазами залегли темные круги, почти синяки — Эрен знает, сон не приходит к нему легко. — Тебе... лучше? — Армин наклоняется к его лицу, с нежностью глядит широко открытыми глазами. Эрен пожимает плечами, чувствуя, как краска приливает к щекам из-за того, что их носы почти соприкасаются. Он привык к близости Армина и Микасы, и границы личного пространства истерлись со временем. Но сейчас он ощущает эту черту как никогда, и понимает, что безумно соскучился по ним обоим. У Эрена одновременно два желания: податься вперед, навстречу Армину, и отстраниться. В конце концов он просто говорит: — Кто бы мог подумать, что способность превращаться в титана окажется для чего-то полезной? — Для многого, я бы сказал, — говорит Армин и выпрямляется. — Я удивлен, что они тебя пропустили, — приглушенно говорит Эрен, чтобы охранники слышали только его голос, но не слова. — Только потому, что они считают меня никчемным, — так же тихо отвечает Армин и аккуратно присаживается на край кровати. В тишине камеры жесткий матрас прогибается с оглушительным скрипом. Он выглядит уставшим, истощенным, выжатым даже больше, чем когда приходил раньше вместе с Микасой, когда раны Эрена после избиения в суде еще не успели затянуться. Армин тогда почти все время молчал, не отпуская руку Эрена, а Микаса крепко обнимала. В ее учащенном сердцебиении и напряженной до дрожи спине ощущалась сдерживаемая ярость пополам с облегчением. Эрен тогда обнял ее в ответ, уткнувшись лбом в плечо, и почувствовал себя ребенком. Когда Микаса отстранилась, на ее рубашке остались следы крови. Никто не сказал ни слова — не было нужды говорить. Они и так все знали. Микаса упрямо закусила губу, но Эрен видел ее злость, чувствовал. Слишком сильно сжатые зубы, яростный блеск в глазах, пальцы, до синяков впивающиеся в кожу. — Очень зря, — отвечает Эрен, чувствуя острое желание отстоять честь друга. — Вовсе ты не никчемный. Ты спас мне жизнь. Мне и Микасе. — А сколько раз ты спасал жизнь мне? — спрашивает Армин, опуская взгляд. — Это не соревнование, — говорит Эрен, и в его шепоте различимо легкое рычание. Армин покусывает нижнюю губу. Она сухая и испещрена трещинками, ведь в последнее время он делает так довольно часто. — Я чувствовал себя никчемным, — говорит он. — Сегодня. Они наставили на тебя мушкет, а я мог только сидеть и смотреть, как... как тогда на крыше, Эрен, когда тебя... когда я... я думал... — он запинается, громко сглатывает. Эрен не хочет этого, не хочет смотреть, как Армин мучается, думая о том, что могло бы произойти. Эрен двигает рукой, позвякивая цепью, и накрывает ладонью его тонкое запястье. — Армин, — говорит он. — Не надо. Я здесь. Я жив. Он почти говорит, что никуда не денется, но вовремя прикусывает язык — боится давать обещания, которые может не сдержать. Эта боязнь пропитала его до мозга костей за годы промахов и отчаянных попыток всеми силами цепляться за жизнь. И Армин, который сильнее, чем он думает, просто кивает и сглатывает, его горло напрягается от рваного вздоха. Эрен знает это чувство — он помнит агонию, охватившую все тело, почти сломавшую его. Самое ошеломляющее, что с ним когда-либо происходило. Он дышал болью, чувствовал ее вкус, запах. Он слышал крики и среди них один — высокий, протяжный, оборвавшийся. Эрен был уже готов навсегда закрыть залитые кровью глаза, когда понял, что это крик Армина. Ему казалось, что рассудок разлетелся осколками, от страха в нем пробудилась ярость, агония превратилась в фоновый шум... Последнее, что он помнит — это Армин, кричащий, но живой, протягивающий к нему руку. Эрен пытается достать до него и... Эрен знает страх. Эрен знает, что такое тянуться к кому-то и осознать, что его больше нет. — Я здесь, — повторяет он, потому что это действительно так, и сейчас большего не надо. — Я боялся, что тебя не стало, — шепчет Армин, и Эрену приходится напрягаться, чтобы услышать его даже в тишине камеры. — А я больше всего боялся потерять тебя. Армин вскидывает голову. Его глаза большие и круглые, в них — почти паника. Это не те слова, которые хотел сказать Эрен, но он понимает, что не забрал бы их обратно, даже если бы мог. Он пытается улыбнуться, но почти уверен: на лице застынет непонятная гримаса, улыбка больше не дается ему легко. Вместо этого он пожимает плечами. Армин опускает голову и на секунду задерживает взгляд на руке Эрена, лежащей поверх его запястья, прежде чем податься вперед и обнять его за плечи. Эрен притягивает его ближе, глянув в сторону решетки. Охранники не смотрят, так что он утыкается Армину в шею, вдыхая аромат мыла и легкий запах пота. Воцаряется тишина. Эрен чувствует, как нервно подрагивают руки Армина, как ускоренно бьется пульс у него на шее. Когда тот отстраняется, их лица так близко, что, если бы Эрен захотел, то мог бы пересчитать его ресницы или синие прожилки на радужке даже при тусклом свете. — Я... — говорит Армин почти беззвучно, но потом едва уловимо качает головой. — Что? — подталкивает Эрен. Армин наклоняет голову и закрывает глаза, и Эрен замирает, когда их губы соприкасаются, мягко и мимолетно, словно случайно. Он ощущает, как кровь несется по венам, кровь и что-то еще, пыль и песок времени, вероятно. Сердце бешено колотится. — Это, — говорит Армин, прислоняясь своим лбом ко лбу Эрена. — Я думаю. — А, — с трудом выдавливает Эрен, потому что он едва может дышать. — Это. — Прости, — говорит Армин. — Я... Глаза Эрена широко распахнуты, а Армина — плотно зажмурены. Он морщит нос, будто боится негативной реакции, и открывает глаза, когда Эрен, тихонько позвякивая кольцами цепи, дрожащей рукой мягко приподнимает его подбородок. — Эрен... — резко выдыхает Армин. — Перестань думать, — просит Эрен. Его руки трясутся от волнения, потому что если Армин будет думать, то и он сам начнет думать, и тогда это мгновение ускользнет сквозь пальцы, как и что-то еще, так нужное ему. Эрену необходим Армин, но это сложнее, чем необходимость убить титанов. Это пугает, и его охватывает желание позволить моменту ускользнуть. Эрен мог бы отпустить подбородок Армина, мог бы выдавить из себя извинения, мог бы назвать это ошибкой, мог бы... Но он этого не делает. Он целует Армина. Выходит так неуклюже — все эти сталкивающиеся зубы, скопившаяся слюна, сжатые пальцы, полупроглоченный всхлип Армина... Эрен никогда еще не хотел чего-то настолько сильно. Прерваться трудно, но момент не принадлежит им полностью. Эрен обнимает Армина, поглаживая по затылку, и убеждается, что их не застукали. — Как долго? — тихо спрашивает Армин с дрожью в голосе. Эрен почти отвечает: «Не знаю», — но он уже прошел этап легких путей, так что проглатывает эти слова, и вместо них говорит: — Всегда. Армин молчит какое-то время. Эрен закрывает глаза, наслаждаясь прикосновениями пальцев Армина к своей спине. — Да, — наконец говорит Армин. — Я тоже. Эрен хочет поцеловать его снова: теперь он может, и от этой мысли дыхание перехватывает, и розовеют кончики ушей. Но он слышит голоса — грубые, резкие, эхом отражающиеся от каменных стен — и чувствует, как напрягается Армин. Шаги, голоса — смена вахты. Эрен отшатывается назад одновременно с Армином, тот отодвигается, делая вид, что все время сидел на самом краешке кровати. Они знают, как быть быстрыми — их научили. Мгновением позже в камеру заглядывает охранник, возвестив о себе тихим металлическим звоном ключей. Эрен распознает на нем форму гарнизона и проглатывает страдальческий стон — эти жалуют его еще меньше, чем разведчики. Впрочем, чувства взаимны. — Ладно, Йегер, — говорит он. — Закругляйтесь. Но глаза Армина сияют, несмотря на грубый голос охранника, а щеки полыхают смущенным румянцем — Эрен видит это даже в свете факела. Армин встает и желает ему спокойной ночи, робко махнув рукой. Эрен поднимает руку в ответ. Он едва ли помнит чувство счастья, неразбавленное желанием доказать свои способности или триумфом — поймать, наконец, равновесие на тренировке, стоять в одной шеренге с Микасой, попав в лучшую десятку, — но он думает, что, возможно, это оно. Когда охранник спрашивает, чего он лыбится, Эрен только качает головой, не переставая улыбаться. Это длится до тех пор, пока дверь в камеру не захлопывается, пока не раздается скрежет ржавого ключа, поворачиваемого в замке. Эрен снова один. Он закрывает лицо руками. Мир вокруг темен, но губы Армина полны сияния, и Эрен напуган до смерти тем обещанием, которое, возможно, только что дал. ~~~ Во второй раз Ханджи и Микаса растаскивают их, когда Ривай хватает его за волосы на затылке с такой силой, что вырывает целый клок. Его колено давит между лопаток, и даже сквозь алкогольный дурман в голове Эрен уверен, что потеряет несколько зубов, когда его лицо встретится с каменным полом. Но этого не происходит. Перед тем, как Микаса сшибает Ривая с него — Эрену кажется, что он слышит ее приглушенный крик — перед тем, как Ханджи заставляет его сесть и сплюнуть вязкую кровь, льющуюся в глотку, Эрену удается извернуться и сомкнуть пальцы у Ривая на горле. Ривай замирает. Почти неощутимо, едва ли больше, чем на секунду, но Эрен достаточно близко, чтобы заметить, достаточно близко, чтобы начать колебаться, когда глаза Ривая расширяются, совсем немного, а тело напрягается. — Какого... — хочет спросить Эрен, но в следующее мгновение в скулу врезается кулак, наполняя рот вкусом крови. И Эрен снова разъярен и снова бьет, царапает и пытается достать до горла. Потом подробности произошедшего меркнут, когда Ханджи с мрачным видом промывает рассечение у него на голове каким-то жгучим антисептиком, но та секунда надежно вплавилась в память. Распахнутые глаза Ривая, перехваченное дыхание — уязвимость. Оказывается, такое возможно. Эрен об этом не знал. Он не знал, и это меняет все. — Ты хотя бы думал о том, чтобы меньше пить? — спрашивает Ханджи, закончив с раной, и по ее лицу Эрен может прочитать две вещи: что она за него беспокоится и что от него несет перегаром. ~~~ Они заслужили лучшего. Одну его руку сжимает Армин, другую — Микаса. Эрен чувствует, как по щекам текут слезы, капая с подбородка, заливаясь за ворот рубашки. Погребальное пламя бушует, беснуется, истребляет, а они заслужили лучшего. Микаса крепче сжимает его руку, когда он произносит это вслух, но ее попытка успокоить лишь пробуждает в нем темное, гложущее чувство вины за то, что он не прижимает кулак к груди, не отдает им честь. Он не может — он близок к тому, чтобы сломаться, и если отпустит их руки, то рассыплется в прах, сам превратится в бесформенную кучу костей и пепла, раздуваемую ветром. — Ты ничего не мог сделать, — говорит Микаса. Эрен не отвечает: его горло слишком сдавлено от горя и душащих его слез. И он не хочет дать Микасе шанс уговорить его, увести за руку, как ребенка, избавить от чувства вины, чувства ответственности за горящие перед ними тела. Микаса умеет оберегать его так же хорошо, как Армин — успокаивать, и иногда Эрен ненавидит это, иногда ему необходимо винить себя. Иногда ему необходимо чувствовать боль. Это меньшее, что он может. — Вперед стремись, о воин, — тихо напевает Армин рядом с ним, — и смерть спокойно встреть. Что-то всплывает в памяти Эрена: долгие ночи и влажный, словно переливающийся в лунном свете воздух в разгар лета. — Откуда это? — спрашивает он. Жар от костров простирается далеко, Эрен чувствует его у себя на лице, чувствует, как от него пересыхают глаза. Их начинает неумолимо щипать, когда он моргает. Армин качает головой. — Ниоткуда. Они не одни, их окружают остатки разведкорпуса, и каждый хранит тяжелое молчание. Вряд ли они не догадывались о том, что их ждет: Эрвин всегда был довольно жесток в своей откровенности, когда говорил об их шансах на выживание. Скорее, они просто оказались не готовы. Эрен не знает, как подготовиться к тому, что половина твоих товарищей, бывших рядом утром, к вечеру превратятся в груду оторванных конечностей, сломанных костей и сочащихся кровью ран, в крупинки пепла, взлетающие над пламенем и рассеивающиеся в ночи. Эрен думает, что никто из них не был готов — взгляд Микасы пустой и отстраненный, а Армин смотрит на их сомкнутые руки так, словно это последнее, что стоит между ним и смертью. Эрен оглядывает толпу и зацепляется взглядом за лицо Жана, серое, несчастное. Он думает, что Жан все еще не отпустил Марко, и вспоминает, что сам так и не успел оплакать его. Глядя на полыхающее пламя, Эрен чувствует благодарность, пусть и слабую на фоне грохочущих колоколов горя и отчаяния, за то, что ребята из их кадетского корпуса остались целы. Остальным не так повезло. И Эрену горько оттого, что приходится считать это удачей. Ханджи не произнесла ни слова с тех пор, как они вернулись, с тех пор, как отогнув окровавленную простыню, она увидела изломанное тело Петры. Эрен жалел о том, что оказался рядом в тот момент, что видел, как она побледнела добела, как слезы заблестели за стеклами очков, что видел, как она подходила к каждому из них по очереди, заглядывая под простыни. Эрен понял: она заставляла себя, заставляла смотреть на то, во что превратили титаны ее товарищей, ее друзей. Она стоит впереди рядом с Эрвином и Риваем, все еще напряженно сгорбившись, понурив голову. Ривай стоит, прислонившись к Эрвину, перенося вес с поврежденной ноги, а тот обнимает его за талию, словно он может упасть, если его не придержать. Конечно, это только из-за ранения, думает Эрен, но жест выглядит слишком привычным, слишком естественным для того, чтобы это было в первый раз. Эрен смаргивает слезы и опускает взгляд, когда Ривай поворачивает голову и утыкается лбом Эрвину в грудь. Его плечи подрагивают, и Эрен чувствует себя так, словно вторгается в личное пространство. Он понимает, что не должен был этого видеть. Это кажется неправильным. — Кто-то говорил, он остается до рассвета, — шепчет Армин, когда одна из слез Эрена падает на землю, впитываясь в грязь. — Каждый раз. — Эрену не нужно спрашивать, о ком конкретно говорит Армин. С течением ночи их становится все меньше, и так будет продолжаться и дальше. К тому моменту, когда первый болезненный луч рассвета пронзает небо, когда горячечно-розовые облака становятся изможденно-оранжевыми, остаются только Ханджи, Эрвин и Ривай, Эрен и те двое, благодаря кому он все еще способен стоять на ногах. Солнце успевает полностью взойти, роняя свет на тлеющие остатки обугленных поленьев и костей, которые раньше были людьми, небезразличными Эрену, прежде чем кто-то из оставшихся решает уйти. Усталыми, опухшими от слез глазами Эрен видит, как Эрвин кладет руку Риваю на плечо, поворачивается к нему и что-то говорит. Ривай не двигается какое-то время, Ханджи наблюдает за ними искоса, не поворачивая головы. Потом Ривай пожимает плечами, и в этом движении чувствуется всепоглощающая усталость. Эрен сказал бы: поражение, если бы речь шла о ком-то другом. Эрен опускает голову, когда они проходят мимо, шаркая сапогами. ~~~ Иногда он взрывается. Иногда он причиняет вред людям. Эрен бьет. Не целясь, не рассчитывая силу, с трудом фокусируясь. Ривай быстр, как кнут, и ловит его кулак. Все вокруг затихают, глядя на них. Напряжение, царящее в воздухе, можно резать ножом. — Подумай, — говорит Ривай с нажимом, будто это чертов приказ. — Знаю, это трудно, но хотя бы попытайся. — Пошел ты, — выплевывает Эрен и слышит короткий вздох Ривая за долю секунды до того, как наносит ему удар по ребрам. Он оказывается на полу с разбитой губой и сломанным носом даже раньше, чем Микаса успевает перепрыгнуть через стол и подлететь к нему. Эрен чувствует на себе взгляд каждого, кто находится в столовой. Он поднимается на колени, решительный и непоколебимый, насмешливо ухмыляется, подрагивая от сдерживаемого нервного смеха. Микаса крепко обхватывает его поперек груди из-за спины, не позволяя двинуться. — Прекратите, — ее голос слегка дрожит от ярости и отчаяния. — Вы же знаете, почему он такой. Ривай знает и останавливается. Эрен — нет. Эрен делает единственное, что может сделать. Это маленькая победа: видеть, как Ривай удивленно приподнимает брови, когда слюна вперемешку с кровью попадает ему на лицо. Он смотрит на Эрена сверху вниз. Не так уж и сверху, даже несмотря на то, что Эрен стоит перед ним на коленях. Мысль проносится, оставляя за собой чувство бесконечного удовлетворения. Потому что Эрен выше Ривая. Эрен всегда будет выше Ривая. Тот ничего не говорит и, развернувшись, выходит из столовой, оставляя свой ужин нетронутым. — Испугался пары капель крови, а? — Эрен, — шипение Микасы раздается прямо над ухом, а потом его вздергивают на ноги. Движения Микасы резкие, безжалостные, Эрену больно, когда она тянет его за руку к выходу. Его провожают взглядами в тишине, гребаной абсолютной тишине... Холодный ночной воздух ударяет в лицо, кровь, капающая с подбородка, неприятно холодит кожу. Микаса подводит его к краю крыльца и давит на плечи, заставляя сесть. — Плюй, — говорит она повелительным тоном, и Эрен повинуется, вязкая кровавая слюна падает между его расставленных ног. Эрен представляет, как она медленно впитывается в землю. У него слишком сильно кружится голова, чтобы смотреть вниз. — Пей, — перед лицом возникает кожаная фляга. — Я сейчас блевану, — выдавливает Эрен, и его действительно тошнит, выворачивает, сгибая пополам, до желчи, до сухих спазмов. На спину мягко ложится рука, поглаживая, разминая. Это Армин, думает Эрен, солнце, живущее в груди. Губ касается влажная ткань, стирая остатки крови и рвоты. — Армин, — вздыхает он, — ты не должен... Рука замирает. Эрен открывает глаза. — Армин? — в замешательстве переспрашивает он. Но на него смотрит Микаса. ~~~ — Не действует. Этого достаточно, чтобы Эрен поднял голову. Они молча сидят в кабинете Ривая вот уже... Эрен не помнит. Ни о том, сколько они здесь сидят, ни о том, как он сюда попал. Его память, как кусочек олова, плавящийся в огне, таящий, растекающийся блестящей лужицей. — Что не действует? — спрашивает он, стараясь, чтобы слова звучали внятно. Остальные вопросы он проглатывает. — Твое пьянство, в первую очередь, — фыркает Ривай. Он смотрит в окно, и Эрену не видно выражение его лица. Потом Ривай говорит немного тише: — Драки. Это Эрен помнит, даже если на нем не осталось доказательств в виде синяков, как на Ривае. Чего он не может вспомнить, как ни пытается — из-за чего. — Твоя сестра грозилась убить меня, если я снова это допущу, — продолжает Ривай. Его тон можно было бы назвать скучающим, если бы он не говорил так быстро. — Она считает, что из меня дерьмовый командующий. Полагаю, она права. Что-то в мозгу Эрена скрежещет, как заржавевший механизм, грудь сжимается, сердце бухает о ребра, но он не знает, почему. — Она права, — повторяет Ривай, словно Эрена нет в комнате, словно он говорит сам с собой, думает вслух. — Даже если ты не годишься для службы. Я действую неправильно. Что-то трещит, и Эрен не может понять: это где-то в комнате или у него в голове. — Не гожусь для службы? — переспрашивает он, и Ривай оборачивается. Эрен поражается тому, насколько темные у него глаза, тьма притаилась в них вместе с тенью отчаяния. Эрен отгоняет дурное предчувствие и продолжает: — Ты издеваешься? У нас экспедиция через несколько дней. Я гожусь для службы. Ривай внимательно смотрит на него пару секунд, и это не похоже на быстрый изучающий взгляд Ханджи, горящей научным интересом, или на короткий взгляд Армина, оторвавшегося от чтения книги. Взгляд Ривая спокойный и бесконечный, и... Печальный, думает Эрен. Что-то настойчиво скребется у него в голове, но такого не может быть. — Так, значит, это правда, — говорит Ривай. — Ты заставляешь себя забыть. Я никогда не видел, как ты это делаешь. — Что забыть? — раздраженно вздохнув, спрашивает Эрен. — Я почти завидую тебе, — с каменным лицом говорит Ривай. Он наклоняется, со скрипом выдвигает ящик стола и достает бутылку виски и два стакана. — Зачем это? — спрашивает Эрен, глядя, как Ривай наливает виски. Он ничего не понимает. Алкоголь, слова Ривая, его взгляд. Эрен пьян и очень устал, все, чего он сейчас хочет — это спать... — Любопытство одолело. Решил поиграть в Ханджи, — отвечает Ривай, затыкая бутылку пробкой. — Чего? — не понимает Эрен. — Армин не выжил в экспедиции, Эрен. Глаза Ривая прожигают его, и Эрен моргает, чтобы прервать зрительный контакт хотя бы на мгновение. Время останавливается. Мир вокруг становится серым, и, возможно, думает Эрен, звезды гаснут — он мог видеть их через окно у Ривая за спиной, но теперь не видит, они просто исчезли... «В какой экспедиции?» — хочет спросить он, но слова застревают в горле. Что-то влажное стекает по щекам. Кровь, думает Эрен. Скрежещущий механизм с треском останавливается. И Ривай тихо произносит: — Так вот, значит, что происходит. ~~~ Он чувствует кровь — на лице, на руках, повсюду — скользкая и горячая, она стекает с пальцев, дотекает до локтей, капает с губ. Кто-то кричит, отстраненно замечает Эрен, крик перемежается громкими судорожными всхлипами. Он точно так же всхлипывал, когда сломал руку в семь лет… — Уберите его, — говорит кто-то торопливо. Звук доносится приглушенно, словно Эрен находится под водой. — Заткните его, кто-нибудь! Эрена дергают назад, и он ошеломленно моргает, вглядываясь в кровавое месиво из плоти и костей перед ним, красное на белом и красное на золотом... ~~~ — Эрен... ~~~ Это похоже на человека. Он смеется, слабо, истерически, прижимает руки к вискам и щекам. Они холодные по сравнению с его горящим лицом. Он чувствует бешеный стук своего пульса. Он видит глаз, только один, небесно-голубой, широко распахнутый, и в нем он видит звезды, такие же, как у них над головами, тысячи мерцающих огоньков, сверкающих на тусклом голубом фоне... ~~~ — Эрен, будь здесь. ~~~ Его пальцы напрягаются. Кожа рвется под ними, или ему только кажется. ~~~ — Эрен, будь со мной... ~~~ Что-то вязко-сладкое стекает по его лицу... ~~~ Пальцы Микасы кинжалами впиваются в его плечи. Ее собственные плечи сотрясаются от рыданий. «Микаса, почему ты плачешь?» — хочет спросить Эрен, но слова не выходят. — Я не могу потерять и тебя тоже, — говорит она, ее голос дрожащий, просящий, умоляющий... И Эрен хочет обнять ее, но руки не слушаются. Он думает: может быть, он больше не в своем теле. ~~~ ...И Эрен не знает почему, но в голове у него отчаянно бьется мысль, что ему нужен отец, который наложит шину на перелом, прижмет к себе, гладя по голове, позволяя спрятаться от всего мира. Но это глупо, думает он, глупо и по-детски. Наверное, он улыбается, а, может, морщится — он больше не ребенок, его рука не сломана, а отец, скорее всего, мертв — но он точно уверен, что не плачет, он просто не знает, что это течет по его щекам и капает с подбородка. Или почему в руках зажаты пряди золотых волос, блестящие в свете костра, когда Микаса разжимает его кулаки. Эрену кажется, что она что-то говорит, говорит ему, но в ушах стоит гул, словно его несет бурным потоком, утягивая на глубину, и он тонет. Он думает, что его ладони кровоточат. Он облизывает губы и чувствует вкус крови. ~~~ Эрена шатает, в горле першит от рыданий, сотрясающих грудь. Его выдернули из кошмара, и он знает, что никто не умер, потому что такого просто не может быть. Он со своим отцом — щеку царапает однодневная щетина, сильные руки обнимают за плечи, почти пригвоздив к месту... Он даже почти ощущает под собой ненавистное колючее покрывало. Глаза жжет от слез, и Эрен вздрагивает, пытается что-нибудь сказать. — Ты вернулся, — шепчет он. Голос слабый, тонкий, как папиросная бумага, как осенняя паутина. — Что? И на Эрена обрушивается правда, которую он все время знал, и она давит, сгибает его — он тонкий тростник, его волокна напрягаются и трещат, он хрупкий, всегда был хрупким, и, черт возьми, как же хочется просто сломаться... А правда в том, что его отец никогда не был таким низким, что у его отца никогда не было таких тугих мышц, что во рту у него привкус виски и слез... ...Что его лучший друг погиб за стенами. Что его привезли со всеми переломанными конечностями и проломленным черепом. Что Эрен смотрел в единственный оставшийся глаз — из тех двух, в которые он смотрел каждую ночь — и знал, что тот больше никогда не взглянет в ответ. Что его пришлось оттаскивать, отрывать от изломанного тела, и он сопротивлялся, хватался за одежду, за золотые волосы Армина. Впивался ногтями в собственное лицо, едва не сдирая кожу. — Нет, — всхлипывает Эрен. Но он знает, что ответ «да», что это всегда будет «да». Что Армин, его Армин, который читал ему до рассвета, когда не удавалось заснуть, который обнимал его, когда чтения было недостаточно, чьи губы были полны звезд и обещаний, — теперь всего лишь горстка пепла, развеянная по миру, которого он никогда не увидит. И звезды больше никогда не засияют для него снова. — Да, — еле слышно говорит Ривай. И Эрен слишком слаб, у него слишком трясутся руки, чтобы сопротивляться, так что он просто повисает на Ривае, сидя на его столе, принимает поражение, позволяя обхватить себя крепче. — Но ты здесь. Ты жив, Эрен. Эрен хочет сказать, что он знает, что ему не нужно напоминать, что он не забыл, но это будет ложь. Потому что он как раз забыл, потому что в последние дни он существовал лишь от бутылки до кровати, охваченный яростью, слезами и пустотой, потому что он практически сдался. — Я позволил ему умереть, — говорит он, и слова обжигают, срываясь с губ расплавленным оловом. — Нет, — говорит Ривай и тянется ему за спину. — Ты ни при чем. Ты знаешь, что ты ни при чем. Тебя даже не было рядом. Эрену хочется кричать. Ривай протягивает ему один из стаканов с виски: — Пей. Эрену стыдно, когда у него в груди екает, екает от желания выпить и продолжать пить до тех пор, пока мир вокруг него не остановится. — Я не хочу, — врет он. — Это не предложение, — отрезает Ривай. И Эрен опрокидывает в себя содержимое стакана, содрогаясь от жжения в горле и пищеводе, и чувствует, как Ривай делает то же самое. — Я больше не буду с тобой драться, — немного сипло говорит Ривай, но его голос пуст, как руины дома под стеной Мария, в котором когда-то жила семья из четырех человек. — Ты понимаешь? Эрен сжимает и разжимает пальцы, злясь из-за собственного бессилия. — Мне... Мне нужно было разрушить... — говорит он, с трудом выдавливая слова. — Ты прекрасно справляешься с тем, что разрушаешь сам себя, — прерывает его Ривай. — К сожалению для тебя, ты важен, и я не могу позволить тебе довести это до конца. Пока что. В тоне, которым он произнес последние слова, есть что-то, от чего у Эрена перехватывает дыхание. — Пока что? — переспрашивает он. — Ты можешь самоуничтожаться как тебе угодно, можешь хоть до смерти упиться — мне все равно, — говорит Ривай. — Но только после того, как все закончится. А до тех пор я запрещаю тебе заниматься саморазрушением. Ни у кого из нас нет права на такую роскошь. И если ты снова явишься ко мне в поисках драки, я закую тебя в кандалы, пока у тебя не прояснится в голове. Слишком много людей погибло за тебя, чтобы ты так себя вел. Одна смерть не стоит больше, чем все остальные. — Да пошел ты на хер, — шипит Эрен и отталкивает Ривая. Злость вспыхивает в нем, как зажженная спичка. — Ты точно так же думал, когда Петра умерла? Ривай замахивается, его лицо искажается гневом — самая яркая эмоция, которую Эрен видел у него с той ночи у костров. Эрен знает: это рефлекс. И он хочет, чтобы Ривай дал ему повод. Но лицо Ривая вновь приобретает равнодушное выражение, он опускает руку, и Эрен чувствует разочарование. — Я не сдался, — отвечает Ривай. — И ты не должен. Эрен сглатывает через силу, и злость уходит. Он чувствует себя слабым и беззащитным без нее, он думает об Армине, потому что не может думать ни о чем другом. На глаза снова наворачиваются слезы. Он вытирает их тыльной стороной ладони. — Я не хочу... не хочу этого, — выдыхает он и опускает голову, пряча лицо, пряча свои слезы. — Я знаю, — говорит Ривай. — Да что ты знаешь? — Эрвин не вернулся, — отвечает он, и Эрен думает, что у Ривая дрожит голос. Впрочем, может, подрагивают только его плечи. — И никогда не вернется. Эрен замирает, все внутри сковывает холодом. Каким-то образом он понимает, что именно сейчас Ривай впервые произнес это вслух, пробуя вкус потерянных лет, горьких сожалений и невыполненных обещаний. Эрен понимает, что Ривай плачет, даже не глядя на его лицо. Но он все равно поднимает голову. Глаза Ривая кажутся красными и блестящими в тусклом свете свечи. — Вот что я знаю, — говорит Ривай и горько усмехается. Его слезы не текут по щекам, как у Эрена, но он не прячет их, хоть и не наклоняет голову, не позволяя им пролиться. — Он должен был выжить, — голос Ривая ожесточенный: не печальный, не виноватый, а ожесточенный. — Мы должны были победить, и он должен был получить свои медали, жениться, завести детей, блять, я не знаю, зажить спокойной жизнью, а я... Эрен тянется к нему, даже не осознавая этого, и сжимает его трясущиеся руки. — Я был символом, — говорит Ривай, его голос скрежещет, словно кинжал по камню. — Я был надеждой. Героем, думает Эрен сквозь рев бушующего потока в ушах, и это как кусочек паззла, занявший пустое место. — Ты жив, — говорит он, и слова выходят из горла с болью. — Да, — соглашается Ривай. — Мы оба живы, — добавляет Эрен. Ривай смотрит на него. Эрен видит, как напрягается его горло от тяжести слов, которые он хочет, но не может произнести. По щеке Ривая скатывается слеза, он сглатывает. Это неправильно. Эрен знает, что неправильно. Он подается вперед, крепче сжимая пальцы Ривая, но останавливается в паре сантиметров от его лица. Глаза Ривая расширяются, дрожащий выдох срывается с его приоткрытых губ. — Нахуй надежду, — говорит Эрен, и голос словно не принадлежит ему — искаженный и мрачный, как помещенный в горнило металл. И Ривай придвигается и целует его. И это как жидкость, выплеснутая в огонь, но не вода, а керосин. Это кусочек паззла, но он не встает на место. Он смят, искривлен, деформирован, и картинка никогда не будет выглядеть законченной с этим уродливым неподходящим фрагментом. Но не так уж это и важно, думает Эрен. Ведь они уже потеряли нужные им детали. Они не подходят друг другу — Ривай острее и жестче Армина. Их зубы сталкиваются в поцелуе так, что почти больно, пальцы Ривая оставляют на его плечах синяки, которые, правда, исчезнут к утру. Когда Эрен касается руками его горла, Ривай замирает, и секунды кажутся часами в ночной тишине. Эрен облизывает губы, зная, что его щеки горят ярким румянцем, а взгляд дикий, сумасшедший. Ривай моргает и поднимает на него глаза... Я могу причинить тебе вред, думает Эрен. Его разум затуманен похотью и жаром, и отчаянием, и виски. Я могу сломать тебя. Ты не можешь позволить себе потерять голову, ты не разрешаешь себе такую роскошь — быть слабым. Но я могу сделать это за тебя. Дать то, что тебе нужно. И он думает, что, возможно, сказал это вслух, потому что грудь Ривая приподнимается от резкого вздоха, и он говорит: — Да. Эрен сжимает руки на его горле и не столько целует, сколько кусает его, терзает губы зубами, и это отвратительно, они оба отвратительны, и ногти Ривая под его рубашкой оставляют на спине длинные кровавые, сочащиеся болью царапины, когда он с хриплым стоном выгибается, запрокинув голову. Но быть отвратительным не так уж плохо, думает Эрен, а реальная жизнь не похожа на картинки в книжках. ~~~ Это не столько секс, сколько возвращение того, о чем он думал, что потерял. Это их первый раз. И Эрен словно вновь обретает что-то утраченное, когда прижимается к Армину, и тот жмется к нему в ответ. Они движутся вместе, и это как полет на УПМ, та же щекотка в животе, тот же шум в ушах, только тише и воспринимается более естественно. Все это довольно неловко — Армин имеет лишь малое представление о том, что нужно делать, из книг, а Эрен знает и того меньше. Он застывает в какой-то момент, пойманный между страхом и возбуждением, когда видит Армина, обнаженного, с пылающими щеками и горящими глазами, маленького, но не тощего, как раньше. Возраст и упорные тренировки выстроили его стройное тело, нарастив мускулы, нарисовав на коже бледные росчерки шрамов и пересекающиеся темные полосы синяков от ремней амуниции. Эрен скользит по ним взглядом — его собственные следы съедаются кожей еще до того, как успеют налиться цветом, и такой контраст между ним и Армином завораживает. Он хочет коснуться его синяков пальцами, провести по ним языком и... — Ты прекрасен, — выдыхает Эрен, не успев остановить себя. И хотя из них двоих именно Эрен обычно испытывает затруднения со словами, на этот раз замирает Армин, не зная, что ответить. И вместо слов они целуются, жадно и мокро, и Армин вздыхает, когда Эрен проводит пальцем по длинному синяку на его бедре. Из горла вырывается смех, даже несмотря на попытки сдержаться, и Эрен опускается на Армина, заглушает смех, уткнувшись в его золотоволосую макушку. Он чувствует улыбку Армина своей шеей, его частое дыхание, от которого приподнимается и опускается грудь. Армин двигается, вылезая из-под него, и кладет голову на подушку рядом с Эреном, ловя лицом игривый лучик солнца. Его волосы сияют и переливаются, даже мокрые и прилипшие ко лбу, глаза темные и блестящие, лицо все еще пылает румянцем после секса, и Эрен очарованно разглядывает его, не в силах отвести взгляд. Они оловянные солдатики, стойкие и сверкающие в ленивых лучах полуденного солнца. И время для них не замедляется, оно замирает, и Эрен чувствует, что это его «сейчас», так же, как это его «всегда», и он знает, что пока еще может любить. Завтра двадцать три из них умрут. ~~~ Эрен выскальзывает из постели Ривая с рассветом и уходит, не говоря ни слова, хотя чувствует спиной взгляд капрала — нет, теперь полковника, думает он, и это слово в отношении Ривая режет слух. Солнце встает, и это уже не их время. Он находит Микасу во дворе. Она тренируется, и по ее слегка замедленным движениям и чуть сгорбленным плечам Эрен понимает, что спала она этой ночью не больше него самого. Она прекрасна в одиночестве, в мутных розовых лучах поднимающегося солнца. Ее шарф летит и развевается, словно надпись аккуратным почерком. Ее движения четкие, текучие, наполненные кошачьей грацией. Она опасна даже в своей усталости, в смертельном танце разрезая тонкую пелену утреннего тумана. Он зовет ее, и это сотрясает, раскалывает прохладную утреннюю дымку. Микаса останавливается — не замирает сразу, а плавно завершает движения, будто планировала это с самого начала. Пару секунд смотрит настороженно, а потом подходит к Эрену и, как всегда, берет за руку. И он утыкается лицом ей в шею, в ее шарф, его шарф, их шарф, обрывок их прошлого, и вот тогда она замирает, тихий короткий выдох вырывается из ее горла. — Прости, — бормочет он, голос отчаянный, дрожащий, как и он сам. — Прости меня, я сдался, я подвел тебя. Прости, что тебе пришлось оплакивать нас обоих. И Микаса судорожно всхлипывает, впиваясь пальцами туда, куда несколько часов назад впивались пальцы Ривая, и Эрен тоже всхлипывает, не в силах сдержать рвущиеся из горла рыдания. Они цепляются друг за друга, тесно прижимаются, чтобы спрятать рану, которая никогда не покроется коркой, никогда не зарубцуется, никогда не заживет. И они опускаются на колени, пачкая форму в грязи, потому что Эрен забыл, как держаться на ногах, а Микаса держалась на них слишком долго. — Не оставляй меня, — умоляет она. — Ты вернулся, — выговаривает она с трудом. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня. И Эрен шепчет: — Не оставлю, нет, не оставлю, прости... Они стоят на коленях, крепко обнявшись, пока солнце не выползает на небо. Оловянные солдатики, хрупкие и погнутые, но не сломанные, еще нет. ~~~ Ривай застает его однажды утром, погруженного в чтение книги со сказками, потяжелевшей с годами от пыли и воспоминаний. Он фыркает, и Эрен вскидывает взгляд — он даже не слышал, как тот вошел. — Это еще что у тебя? — спрашивает Ривай. О том, что Эрен в его кабинете, он не говорит ни слова. Никто из них никогда об этом не говорит. «Армин любил их, он читал их мне когда-то», — чуть не говорит Эрен, но это противоречит их соглашению, правилам той игры, которую они ведут, поэтому он просто пожимает плечами и говорит: — Детские сказки. Он проводит кончиками пальцев по иллюстрации танцовщицы. Ее волосы сияют золотом, а щеки розовеют румянцем, блестки на платье сверкают в свете воображаемого огня. — Немного поздновато для тебя, не находишь? — говорит Ривай. — Думаю, да, — соглашается Эрен. Он знает, что спорить нет смысла, что это правда — Эрен променял сказки на острые мечи и кровь, на виски и синяки в форме отпечатков его пальцев у Ривая на шее. Позже он касается одного из синяков — темно-фиолетового, налитого кровью под кожей — тем же пальцем, которым касался изображения танцовщицы в книге. — Тебя это не волнует? — спрашивает он. — Шейный платок, — бормочет Ривай, уткнувшись в подушку. — А, — роняет Эрен, зная так же хорошо, как и Ривай, что синяки видны из-под платка, что они притягивают взгляды, порождают слухи. Ривай молчит какое-то время, и Эрен сидит рядом с ним на кровати в тишине. Она неуютная, но это их тишина, а Эрену слишком часто приходилось слушать тишину в одиночестве, так что он и не думает жаловаться. — Последнее, что я ему сказал — что он станет жирным и медлительным от постоянного сидения за столом, — говорит Ривай, словно из книги читает, словно слова хорошо знакомы, отрепетированы. Словно эта мысль посещает его слишком часто: каждый час, каждую минуту, словно эта фраза отдает привкусом скучной зубрежки. Но плечи Ривая слишком напряжены, и Эрен не знает, что сказать. — Я обещал ему, что однажды мы увидим океан, — говорит он. — Вместе. Он с трудом сглатывает. Ривай не смотрит на него, даже не реагирует. — А потом я был настолько пьян, что даже не пришел на его похороны. И тогда Ривай поднимает голову. Его глаза черны, как беззвездное небо. — Я тоже, — наконец говорит он. Он не сбрасывает руку Эрена, когда она накрывает его ладонь. Они оловянные солдатики и они еще не мертвы, но они тают, переливаясь серебром в языках пламени, и Эрен не знает, действительно ли они все еще солдатики или просто расплавленный металл, не имеющий ни формы, ни смысла. Но, может быть, и нет смысла в том, чтобы быть солдатом или героем, если ты не можешь защитить тех, кого любишь. ~~~ Эрен по локти в титаньей крови, которая уже испаряется, улетучивается тонкими струйками в солнечном свете, из его легких вырывается хриплое тяжелое дыхание, по венам разносится адреналин. Он ускользает от руки титана, огромного и неповоротливого, зацепляется крюком за его плечо и взмывает в воздух над его головой. В высшей точке замирает на мгновение, закрыв глаза, и потом срывается вниз, сжав зубы, взрезает клинками плоть, хрящи и кости, вырезая из шеи кусок размером с себя самого. Он приземляется на ближайшую крышу, хрустя черепицей под сапогами, когда мертвый титан валится на землю. Эрен глубоко вздыхает. Наступает затишье — Эрен научился не привыкать к нему, но это не значит, что он не может им насладиться. Они достигли окрестностей стены Мария два дня назад с сорокапроцентными потерями, но Эрену не пришлось оплакивать никого из близких ему людей. Пока не пришлось. Он стоял с Микасой поодаль от остальной группы, глядя на пробитую стену, за которой они выросли. — Он должен быть здесь, — сказал Эрен. Он даже не замечал, что мертвой хваткой вцепился в ключ у себя на шее, пока Микаса не подняла руку и не разжала его пальцы, переплетая их со своими, теплыми, сильными. — Не оглядывайся назад, — сказала Микаса, и когда он посмотрел на нее, ее лицо было каменным, губы плотно сжаты, но глаза ее выдавали — слишком остекленевшие, слишком блестящие. — Еще рано. И он не оглядывался. Он в очередной раз проглотил пыльный ком в горле, задвинул детские мечты вглубь подсознания и с наступлением темноты залез в спальный мешок к Риваю. Эрен позволил ему довести их обоих до оргазма шершавой рукой, потому что ему нужно было сосредоточиться на чем-то, чтобы продолжать смотреть вперед, в будущее, а не оглядываться на прошлое. Это было два дня назад. С сегодняшнего утра Эрен убил уже шесть титанов, и все его тело ноет, а кровь бушует и поет от адреналина. На счету Микасы вдвое больше — иного он от нее и не ожидал. Она все время прикрывает его, а Эрен хочет, чтобы она этого не делала, потому что, когда она следит за ним, она не следит за собой. Микаса приземляется на крышу рядом с ним, тяжело дыша. — Эрен, — говорит она, — ты?.. — Полковник! — слышит он чей-то крик, настолько громкий, что он с легкостью перекрывает расстояние и шум крови в ушах. — Ривай! Эрен видит, как Ривай грациозно опускается на крышу в нескольких метрах от них, а потом в поле зрения мелькает красно-зеленое пятно, обернувшееся Ханджи, насквозь мокрой от пота и с ног до головы покрытой испаряющимися кровавыми пятнами. — Смотрите! — кричит она с безумной улыбкой на лице, выражающем страх и восторг одновременно. Ривай оборачивается, и его плечи каменеют. Он бледнеет, губы приоткрываются, и сердце Эрена сбивается с ритма. — Это что за херня? — спрашивает Ривай, и позже Эрен задастся вопросом, как ему удалось сохранить такое спокойствие в голосе. Эрен оборачивается. Лучше бы он этого не делал — он мечтает, чтобы у него был выбор в тот момент. Он помнит, что видел таких существ в книгах Армина, но они не были такими большими, такими ужасающими. Как и у них, все тело титана покрыто густыми, темными волосами — Эрен видит это даже с большого расстояния — конечности слишком длинны, непропорционально длинны по отношению к телу. Обезьяны, вспоминает Эрен название из книги, так похожи на людей, так похожи на них. Микаса берет его за руку. — Оно разговаривает, Ривай, — шепчет Ханджи благоговейным тоном, словно узрев могущественное мстительное божество. — Оно... оно командует остальными. — Это правда? — говорит Ривай, и что-то в его голосе почти заставляет Эрена оторвать взгляд от необычного титана вдалеке. — Командует ими? Эрен слышит жужжащий свист втягиваемого троса, хруст черепицы под чужими сапогами. — Пиздец, вы это видите? — пораженно выдыхает Жан, останавливаясь рядом. — Что это еще за жертва титаньего аборта? — Ханджи, — сухо обращается Ривай. — Есть запасные лезвия? Его собственные обломаны почти по самые рукояти. Эрен сегодня убил шесть титанов, и он даже не хочет предполагать, скольких убил Ривай. — Да, конечно, — отвечает она и тянется к боксу с лезвиями. — У меня есть несколько, но если ты пуст, то тебе лучше вернуться к отряду снабж... — Одного набора будет достаточно, — перебивает Ривай. — Одного? Не будь идиотом, — говорит Ханджи, выгибая тонкую бровь. — Не хватит, если мы будем устраивать здесь зачистку. — Ты не будешь, — отрезает Ривай, протягивая руку за лезвиями. — Ты продолжишь двигаться вперед, тебе нужен запас. Ханджи останавливается, ее рука над боксом с лезвиями замирает. Она медленно поднимает голову. — Ривай? — Тебе нужно защищать Эрена, — говорит он, все еще требовательно протягивая руку. Ханджи прищуривается. — Это твоя работа, — тихо произносит она. — Теперь твоя, — говорит Ривай и шевелит пальцами, подгоняя ее. — Лезвия, Ханджи. Она молча смотрит на него, сверкая глазами, и упрямо опускает руку вниз. — Нет, — говорит с вызовом, расправив плечи. — Ты не можешь мне этого приказать. — Конечно, могу, — с почти скучающим видом говорит Ривай, но Эрен уже хорошо знает, что это лишь маска. — Но не буду. У Эрена сжимается горло, когда Ханджи быстро-быстро моргает, словно борясь с подступившими слезами. — Какой у тебя план? — спрашивает она. — Собирай остальных, — говорит Ривай. — Брауз, Спрингера — только спецотряд, другие остаются здесь. Капюшоны не снимайте. До Шиганшины примерно миль тридцать, придерживайтесь деревьев, это займет у вас один день, в крайнем случае, два... — Я имею в виду тебя! — кричит Ханджи сорванным голосом. — Что ты собираешься делать? Ривай смотрит на нее долгим взглядом, и Эрену кажется, что его маска колеблется и мерцает. — Они отняли командира у меня, — он совершенно спокоен, словно око шторма, бушевавшего долгие годы. — Я отниму у них. Ханджи резко втягивает ноздрями воздух, смотрит на Ривая, плотно сжав губы, слегка качает головой, словно в раздумье. Выражение ее лица мрачное, почти угрюмое. А потом она кивает, и Эрен сглатывает. Одним быстрым плавным движением она вынимает из бокса два лезвия, словно выдергивает стрелу из раны, быстро, жестко, чтобы свести боль к минимуму. Она протягивает их Риваю, он тянется за ними, но она отдергивает их в последний момент. — Ханджи... — цедит Ривай сквозь зубы, сверкая глазами. — Я скажу тебе только одно, — говорит она, и Ривай замирает, слегка склонив голову в ожидании, на его лице написано нетерпение. Ее глаза блестят, и хотя выражение ее лица спокойно, рваный выдох выдает ее с головой. — Не облажайся, — все, что она говорит напоследок. На мгновение глаза Ривая расширяются, но потом уголок его губ изгибается в усмешке. — То же самое касается тебя, — говорит он. Ханджи отдает ему лезвия. — Увидимся на финише, — твердо и уверенно говорит она, и Эрен знает, что она имеет в виду. И потом Ханджи улыбается, пусть даже по ее щеке скатывается слеза. — Полковник. — Отвали, — фыркает Ривай, а потом серьезно: — Иди, — он по очереди переводит взгляд на каждого из них. — Все уходите. Он разворачивается, когда Ханджи и Жан уносятся с крыши на приводах. — Подожди, — Эрен кидается к нему. И, к его удивлению, Ривай останавливается, бросает взгляд через плечо. И Эрен понимает, что ему нечего сказать. Молчание повисает между ними и тянется несколько долгих мгновений, пока Ривай первым не прерывает его: — Эрен, — спокойно говорит он. — Не оглядывайся. И Эрен только облизывает пересохшие губы и говорит: — Да. Но Эрен оглядывается, потому что это его слабость: он не умеет не смотреть назад, никогда не умел. Так что он оглядывается, глядит через туман и струи пара поверх крыш домов, он оглядывается, и то, что он видит, заставляет его сердце подскочить к горлу. Ривай улыбается. ~~~ Когда они возвращаются в казарму, она пуста — время завтрака, а ночь была трудной и долгой для всех. Эрен не хочет есть — он сомневается, что вообще когда-нибудь захочет. Армин говорит, что им нужно отдохнуть, что они совсем не спали, что Эрен выглядит таким усталым, но Эрен не уверен, сможет ли он теперь когда-нибудь уснуть. Он не отвечает, и Армин проводит рукой сквозь его волосы. — Эрен? — мягко зовет он. — Они защищали меня, — оцепенело говорит Эрен. — Они погибли, защищая меня. — Они погибли, сражаясь за завтрашний день, — говорит Армин, перебирая его волосы. — И теперь завтра для них не наступит, — резко, ожесточенно говорит Эрен, и ему не по себе от того, как вздрагивает Армин. — Нет, — соглашается тот и закусывает губу, словно в раздумьях. — И однажды оно не наступит и для нас. Но пока этого не произошло... мы должны сражаться, разве нет? Эрен поднимает на него взгляд. — У меня есть за что сражаться, — нежно говорит Армин, и хотя его глаза красные от слез, он улыбается, ласково, очаровательно. У Эрена болит грудь, он сухо всхлипывает и утыкается лицом Армину в шею. Он пахнет дымом и пеплом, и прахом. Он обнимает Эрена, и тот слишком измотан, слишком разбит, чтобы продолжать плакать, поэтому просто наваливается на Армина, опускаясь вместе с ним на свою койку. — Я... — и Эрен хочет сказать это, действительно хочет, но ему всегда было сложно говорить важные вещи, а эти три слова чертовски пугают его. — Армин, я... — Я знаю, — шепчет Армин. — Я знаю, Эрен. И Эрен обещает себе, что однажды он это скажет. ~~~ Они в двух милях от Шиганшины, и Микаса рядом с Эреном собрана и сосредоточена. Ему кажется, что где-то за спиной он слышит крик Саши. Ключ обжигает холодом кожу на груди. Они в двух милях от Шиганшины и уступают по численности титанам в расчете двое на одного. Титаны медленно приближаются, и земля вибрирует под их шагами, словно готовая расколоться и поглотить их целиком. Эрен делает единственное, что может. Он поворачивается к Микасе и говорит: — За Армина. Она с безмятежным изяществом поднимает свои мечи. — За Армина, — соглашается она. ~~~ — Завтра, — выдыхает Армин ему в губы, напоминание, тепло и надежда. Когда Эрен двигается в нем, он не закрывает глаза — живые, голубые и бесконечные, как океан, который они увидят однажды. Он впивается ногтями Эрену в спину, оставляя красные полукруглые следы и царапины. Эрен еще никогда в жизни не любил сильнее, чем сейчас. — Завтра, — говорит он в ответ, касаясь губами мокрого лба Армина. ~~~ С ума сойти, сколь многим ты мог бы обладать* _____________ *Строчка из песни R.E.M. - Country Feedback