Сломаешься.

Ломать игрушки старшего брата всегда было приятно. Присваивать их себе, без зазрения совести заглядывая в его полные слез и бессильной злобы глаза. Демонстрировать превосходство, дарованное ей свыше, а потом подтвержденное гордостью Лорда Огня. Любовь отца – то, чего никогда не будет у Зуко. И об этом Азула тоже не уставала напоминать. Она крала его ножики, привезенные дядей издалека, оправдываясь, что истинный маг огня не должен пачкать руки оружием недостойных. Сжигала солдатиков с кривой, далеко не детской усмешкой. Мальчик с плохо сокрытой болью в голосе кричал, требовал, чтобы она прекратила. И сестра, конечно, не внимала ни мольбам, ни указам. Огонь не знает пощады. Азула сама – пламя, иссиня ледяное и жаждущее подчинять. Она – пожарище, лишенное снисхождения, ведомое яростью, оставляющее после себя лишь мертвый пепел на опаленной земле. Годы летели, приоритеты сменялись, а желания у Азулы всё те же. Подчинять, властвовать и упиваться страхом. Чувствовать его сладость в горле, на кончиках пальцев, обрамляя губы, окрашенные в цвет крови, в королевской надменной усмешке. Кривой и холодной усмешке – молнии, несущей смерть. У Зуко сломались не то, что игрушки – сгорела дотла без того хлипкая честь, опалилось отцовским гневом смазливое личико, а Азуле оставалось лишь жалеть о своей непричастности к этому. Её брат – предатель, гонимый всеми. Однако кое-что всё еще принадлежало ему. Вернее, кое-кто. Мэй. Бледный, тощий цветок, холодная и неприступная крепость. Выточена из прочного камня – синее пламя страха не берет, не сжигает, только коптит, изредка оставляя рубцы на поверхности. Азула грубо, без всякой нежности притягивает её лицо к себе за подбородок. Острыми ногтями, точно маленькими кинжалами, впивается в молочно белую кожу. Губы алые, как сама кровь, как адское пламя, накрывают багровым шлейфом чуть приоткрытые от неожиданности уста Мэй, тонкие и бледные. Девушка – холод, девушка – камень, неподвижный, не отвечающий, не оказывающий сопротивления. В её взгляде лед, темный лед, не трескающийся, не тающий, сколько бы пламени не обрушилось на прочную толщу застывших в вечности вод. Принцесса Огня, привыкшая добиваться своего в один миг, до дрожи, подкашивающей ноги, хочет ощутить вкус чужой покорности. Но в их поцелуе, безответном и бессмысленном, таится лишь медь искусанных в кровь губ, лишь морозная стена отчуждения, огнеупорная и стойкая. Мэй уходит, и на её лице спокойствие, будто ничего не случилось. Будто произошедшее – сон, что растворится в ночи, забудется и рассеется, не оставив и следа на дорогах памяти. Зуко в изгнании, а до назначения отца Мэй губернатором ещё очень и очень долго. Солнце красным заревом полыхает на небосводе столицы, и Азула улыбается, глядя на хрупкую удаляющуюся фигуру, острую, тонкую и холодную, как сталь метаемых ею ножей. На стилете, на сюррикенах – след алой помады, вплавившийся в поверхность. Рано или поздно достигнет цели, растопит лёд, расплавит сталь. - Ты всё равно сломаешься, - шепчет ей вслед принцесса, не без ненависти вообразив лицо брата, смущающегося под пристальным взглядом Мэй. Мэй улыбалась только для Зуко. Только для него в каменной крепости всегда находились ворота. Но огонь всегда находит путь к уничтожению, к порабощению. Молния пронзит током металл. Сестра заберёт у старшего брата любимую игрушку, прикует цепями, которые никогда не сможет расплавить жалкий огонёк опального принца. - Рано или поздно сломаешься, вот увидишь…