Не важно

Курт то ли не замечает, то ли просто не придает значения, не прислушивается к себе, как если бы вдруг потерял слух. В каждой его фразе, адресованной Дэйву, присутствуют две буквы, дарующие бессмертие: – Мы не должны, Дэвид. – Мы не вправе встречаться у всех за спиной, Дэвид. – Мы слишком непохожи, чтобы получилось провести вместе всю жизнь, Дэвид, ты же это понимаешь? Дэйв послушно кивает, соглашается, сам толком не понимая с чем. Ему достаточно того, что Курт говорит «мы», а все, что после – просто белый шум.

***

Мы не должны, Дэвид. Кажется, все началось в марте. Они говорили о чем-то – сначала спокойно, потом спорили до хрипоты, пока спор не перерос в банальную ругань, а после очнулись на влажных разворошенных простынях, не помня собственных имен, причин и следствий. Тогда-то Курт и произнес свое хрусткое, ядовито-сладкое «мы», а Дэйву почудилось, будто ему иглу в вену вогнали. С тех самых пор он и не живет толком, а существует от «мы» до «мы», не обращая внимания на отрицательные интонации. Все не важно, пока Курт приходит в его маленькую квартирку, продуваемую злыми весенними сквозняками, и упрямо пьет горячий чай в тщетных попытках согреться вместо того, чтобы сразу забраться в постель. Абсолютно не важно, пока он выдыхает «мы» в шею Дэйва, и эти слова горячечным ознобом стекают вдоль позвоночника, заставляя сердце снова и снова пропускать удары.

***

Мы не вправе встречаться у всех за спиной, Дэвид. По улице проскальзывает одинокая машина, и бледно-желтый свет ее фар перечеркивает комнату, разрушая темноту, а вместе с ней тишину. Звуки появляются один за другим, выныривают непрошеными гостями из небытия: тикают старые часы на стене, доставшиеся в наследство от предыдущих жильцов; капает монотонно вода из крана в ванной; собственное тяжелое дыхание смешивается с едва слышным вздохом, да и опадает куда-то на пол, когда за Куртом закрывается входная дверь. Щелкнула щеколда, машина свернула за угол. В квартире Дэйва снова тишина и темнота – его персональное лимбо, где болтаются в невесомости оставленные Хаммелом бесчисленные «мы», которые нельзя ни выбросить, ни забыть. Дэйв встает с кровати и открывает окно. Ледяной ветер за минуту выхолаживает комнату, но запах Курта все еще висит плотной завесой, заставляя иррационально желать, чтобы в следующий раз он начал разговор с более простого «я». «Мы» – это слишком тяжелое слово. – Я тебя люблю, – произносит Дэйв в тишине. На мгновение становится как будто бы легче, но одинокое «я» царапает неуместностью.

***

Мы слишком непохожи, чтобы получилось провести вместе всю жизнь, Дэвид, ты же это понимаешь? Дэйв не знает, где живет Курт. Впрочем, это не совсем правда – он знает адрес, но его никогда не приглашали зайти. Все это не важно, пока Курт приходит к нему сам – без предварительных звонков и приглашений, принося с собой обезличенное временем «мы» и китайскую лапшу из ресторанчика за углом. В иные ночи, не в силах уйти и не желая больше оставаться, когда за окнами тонут в чернильной тьме фонари, а тело звенит и гнется, словно чужое, Курт снова и снова повторяет свои мантры, пока Дэйв балансирует на грани между удушливой нежностью и едва тлеющим раздражением. – Понимаю, – все так же послушно кивает Дэйв, осторожно обнимая и целуя в висок. – Понимаю. Мартовские сквозняки бьются в стекла, как и десять лет назад. Он привык к сквознякам и полустертому посеревшему «мы», за которым обязательно следует отрицание. Вряд ли и в следующие десять лет что-нибудь изменится. Но это не важно.