За гранью слов (Obscurity)

Вся моя жизнь теперь — сплошной рекомендованный список литературы. Джон Ирвинг. «Молитва об Оуэне Мини»

Родители не сразу поняли, что дело неладно. Гарри трещала без умолку, буквально обо всем подряд. Птицы, деревья, цвета, одежда – что на уме, то и на языке. Как-то она все лето напролет твердила, что в канализации поселились головастики и их нужно срочно спасти, а однажды даже попыталась залезть в водосток, чтобы их выловить. Так что мистер и миссис Ватсон, добрые, но измотанные, как и всякие родители двух непоседливых отпрысков, не сразу заметили, что Джон, милый, славный, тихий Джон… какой-то слишком тихий. Разумеется, он плакал, как и положено всем младенцам, но при этом никогда не доставлял родителям хлопот. Миссис Ватсон говорила подругам, что Джон совершенно не такой, как Гарри, и это для них просто дар небесный. С ним не приходилось расхаживать по квартире до поздней ночи, укачивать, когда резались зубы или стояла чересчур жаркая погода. Все происходящее он принимал с молчаливым стоицизмом. Бутылочки, подгузники, срыгивание – и на все один и тот же, слегка насупленный вид. Миссис Ватсон шутила, что Джон просто оценил мир и вынес ему свой вердикт, найдя его умеренно несовершенным. (И по большому счету только радовалась, что с сыном не приходится просыпаться по нескольку раз за ночь, поскольку Гарри взяла за правило устраивать побудку в пять утра, с размаху плюхнувшись на родительскую кровать — даже по выходным.) Но вот два года превратились в три, три в четыре, а Джон упрямо хранил молчание. — Что это такое? — спросила Гарри, крепко сжимая в руке синий кубик. — Давай. Назови. Спорим, у тебя не получится. Джон уставился на сестру и кубик. Когда, по мнению Гарри, это пристальное разглядывание слишком уж затянулось, она фыркнула и всунула игрушку прямо в пухлые ладошки брата. — Все знают, что это такое. Даже тупая малышня. Это кубик, Джонни. Скажи это. Скажи «кубик», — она взяла еще один, на этот раз красный, и постучала по нему пальцем. — Кууубииик. У тебя синий, у меня красный, но они оба все равно кубики. Синий мне больше нравится, но если назовешь, что у тебя в руках, можешь оставить его себе. Наморщив лоб, Джон глядел на кубик. Он знал, что это такое. Мог даже сказать ей, что он не просто синий, а такого же цвета, как небо в их прошлую прогулку по парку. Синий, как его кроссовки. Синий, как бег вниз по склону холма, когда в ушах свистит ветер. Но слов не находилось. Были лишь ощущения, яркие и прекрасные. Этот кубик — не то же самое, что всякий кубик. Что за глупость давать вещи название, сужать ее до одного только набора звуков. В нем были… хм, в нем были земля, кора и опилки. Прочность и равновесие. Начало и конец. Восторг. Он был шершавым и гладким, его грызли. И какие же истории могли скрываться в этих следах! О том, как краешек угла легко ложится между крошечными зубками, язык скользит по граням, пробуя, давая почувствовать их деснам. Разве можно уместить все это в одно простое слово? Никак. В конце концов, Гарри это надоело, она бросила кубик и, громко топая, ушла. Едва отойдя, она крикнула матери, старательно делавшей вид, что не обращает на происходящее между детьми внимания: — Какой же он глупый. Почему он такой глупый? Жестокие слова, но, как и все, что говорят дети, фраза эта звенела грубой прямотой и проникала в самую суть проблемы, а именно: миссис Ватсон начинала бояться, что так и есть.

_______________________________________________________________

Потом были всевозможные исследования: проверки, анализы, дидактические карточки, обследования на томографе и компьютерные сканирования. Взрослые постоянно что-то над ним бормотали и хлопали дверями. А в итоге все заканчивалось одним и тем же разговором: — То есть как это, физически с ним все в порядке? — последнее время отец взял за привычку говорить очень громко. Джон не знал точно, почему, но думал, что это должно быть как-то связано с его нетвердой походкой, сигаретным дымом и тем странным запахом, который стал для отца таким же неизменным спутником, как и всегда находившаяся у него под рукой мятная жвачка. — Ровно то, что я сказал, мистер Ватсон. Мы не обнаружили каких бы то ни было физических отклонений. Его мозг функционирует абсолютно нормально. Слух не нарушен, голосовые связки в порядке. Проще говоря, Джон должен бы говорить, но не говорит, — врач замялся. – Вы уже обращались к… — Конечно! И нам сказали, что он абсолютно здоров. — Всякий раз, когда мать спрашивали о тех, других врачах, в ее голосе появлялась поразительная неуверенность. А Джону у них как раз нравилось больше. Там ему давали книжки-раскраски, хотя заодно спрашивали кучу всего, как будто еще не до конца поняли, что он говорить не умеет. Быть может, они считали, что смогут обманом убедить его заговорить, если только зададут какой-то правильный вопрос. — Думаю, настало время приступить к обсуждению альтернативных вариантов. Скоро Джон станет достаточно большим, чтобы пойти в школу, и в его интересах учиться там, где будут разбираться в особенностях его развития. Внимание Джона привлекла небольшая стопка ярких цветных листочков. Он знал, что линии и закорючки на них означают слова, но еще не выяснил, как сделать так, чтобы они стали такими же понятными, как и те, что люди произносят вслух. Впрочем, они казались важными, куда как важнее раскрасок или кубиков, так что он принялся дергать мать за руку, пока не добился от нее разрешения взять бумагу. Джон прижался носом к листу настолько плотно, словно мог впитать знание с помощью одного лишь прикосновения. — Вы уже начали учить Джона чтению? Чтение, к большому неудовольствию Джона, требовало умения говорить. Сев рядом, мать принялась водить ногтем по странице, медленно проговаривая каждое встречающееся слово. Он кивал на собак и котят, перчатки, шапки и ярко раскрашенные вагончики. Но ни одно слово не говорило с ним. Плоские и безжизненные, они лежали на странице, неся не больше смысла, чем требование Гарри назвать кубик кубиком. Вещь не была тем же, что и ее название, и Джон все сильнее злился на всякого, кто утверждал, что это не так. Под конец он уставал и злился уже на весь мир, но все равно продолжал тренироваться, пытаясь заставить губы произнести каждое слово, пока голова не начинала пухнуть от знаний. Так продолжалось, пока как-то раз он не сел завтракать, крайне недовольный тем, что в будущий омлет мать добавляет зелень, которую он на дух не выносил. Джон попробовал ударить рукой по столешнице и, скривившись от злости, указать на омлет, но мать в ответ просто повторила ненавистную фразу: — Скажи словами, Джон. Джон открыл рот, готовый расплакаться, потому что ему никогда еще не удавалось сказать ни слова, но на этот раз они пришли. Слова. Да не просто слова, а целая фраза, чудная, славная фраза, точно кот, радостно свернувшаяся на голосовых связках, прежде чем слететь с губ: — Я яйца с ветчиной не ем. Я не люблю их, Вот-так-Сэм [1]. Теперь ему стало куда радостней. Конечно, не совсем то, что он хотел сказать, но хоть что-то у него получилось. Мать неподвижно застыла на месте, с венчика в ее руке на пол закапала яичная масса. Видя, что ему наконец-то удалось привлечь ее внимание, Джон спокойно положил руки на стол, открыл рот и убийственно серьезным тоном продолжил следующей фразой, какую ему удалось извлечь из себя: — Потому что хотя кушать мед — очень приятное занятие, но есть такая минутка, как раз перед тем как ты примешься за мед, когда еще приятнее, чем потом, когда ты уже ешь, но только он не знал, как эта минутка называется [2]. В себя мать пришла не сразу. На взгляд Джона, это было довольно глупо, ведь он же, наконец-то, сделал то, о чем она просила. В конце концов, мать сняла фартук, взяла банку с медом и уже готовый тост и оставила их на столе перед ним. Взглянула на него. Джон улыбнулся. Оказалось, речь — настоящее волшебство.

_______________________________________________________________

Но не в этом ли и заключался подвох? Поскольку речь – волшебство, то и заговорить удавалось лишь тогда, когда слова обретали верное ощущение и звучание, а потому он не мог сказать такие простые вещи, как «Папа, хоть раз оставь Гарри в покое» или «Эй, Эми, ты не хотела бы со мной поужинать?», или любую другую ничего не значащую фразу из тех, что возникали по тысяче раз на дню. Вместо этого, приходилось ждать подходящего момента. Естественно, он экспериментировал. Поначалу он думал, что все получится с архаизмами. Их необходимо всего лишь прочесть, чтобы потом произнести в нужный момент, но, похоже, чем бы ни было его состояние, оно вынуждало говорить определенными готовыми фразами. Хуже того, стихи давались с легкостью, но разве не выводили они все происходящее на совершенно новый уровень унижения? Он слышал смешки приятелей, когда, подойдя к какой-нибудь девушке, вываливал на нее Китса [3]. Или, что еще хуже, чертова Шекспира. Чтоб ему. Так, полный злости и возбуждения, совершенно запутавшись, он ринулся к людям. Речь, черт бы ее побрал. Она и рядом не стояла с тем, что кипело внутри и жгло внизу живота. Хотелось кричать на весь мир, и он кричал. Полный острого желания и напряжения, отчаявшийся и безмолвный. Он нуждался в этом, Господи, как он нуждался. Когда друзья с хохотом хлопали его по спине и вопили с ним вместе, он улыбался, а их общим заклинанием стало: Мне семнадцать, и я без тормозов. Ненадолго он забыл, каково это – быть не таким, как все, быть одиноким, и просто существовал, как нечто неукротимое и безымянное.

_______________________________________________________________

Он был такой не один. Не единственный с «особенностью», как называли это его родители. Как-то раз он встретил девушку, которая могла поворачивать только налево. Ее квартира представляла собой настоящий лабиринт, где все располагалось по левую руку. Каждый день она расписывала, основываясь на том, сколько времени уйдет на дорогу в обход. Сколько ей приходилось пройти лишнего, чтобы получить возможность, в конце концов, повернуть налево в тот магазин, куда ей хотелось попасть? Но она могла избежать большинства проблем, просто поймав такси, или попросив кого-то отвести ее в нужное место. Это Джону казалось несправедливым. Сам-то он не мог даже спросить, где туалет. Приятели поступили в университет, а Джон с головой погрузился в существование, наполненное дешевым теплым пивом и беспорядочными связями с девицами, которым плевать было, что он два слова связать не в состоянии. Затерялся где-то между хлопком входной двери и последующих громких криках и звоном разбитого стекла и сбежал. А вскоре обнаружил себя в армии, где были кровь и песок. Первая же книга по медицине, попавшая ему в руки, стала для него все равно что личным такси, возможностью «срезать путь», решением проблемы. В медицинской лексике, такой ясной и чистой, чувствовалось что-то от реки, свободно струившейся сквозь него. Он не был хирургом (но, Боже, не сомневался, что стал бы великолепным специалистом, если бы только сумел подчинить себе голос — знания у него и так имелись), однако мог выполнять приказы и выкрикивать свои, короткие и резкие: Надавить сюда. Не двигаться. Позвать за помощью. Так его понимал каждый. Ни озадаченных взглядов, ни недоумевающих лиц. Его слышали и бросались выполнять сказанное. Совсем не так, как с друзьями во времена его юности. Здесь не было сопричастности, но чувствовалось уважение. А если ему удается не дать раненому истечь кровью, кому какая разница, что в ответ на благодарность он способен разве что невнятно что-то пробурчать и кивнуть.

_______________________________________________________________

Пытаясь что-то сделать для Джонсона, которому разворотило живот, он вспоминал, как тот под конец перестрелки добрых двадцать минут смеялся над первой попыткой Джона чересчур путано определить сумасшествие. (Орр был сумасшедшим, и его можно было освободить от полетов. Единственное, что он должен был для этого сделать, — попросить. Но как только он попросит, его тут же перестанут считать сумасшедшим и заставят снова летать на задания. Орр сумасшедший, раз он продолжает летать. Он был бы нормальным, если бы захотел перестать летать; но если он нормален, он обязан летать. Если он летает, значит, он сумасшедший и, следовательно, летать не должен; но если он не хочет летать, — значит, он здоров и летать обязан. [4]) Он помнил, как Джонсон согнулся пополам, схватившись за живот, а от смеха по его лицу текли слезы и тряслись плечи. Точно так же он наклонился, когда бронежилет прошила пуля. И оба раза между судорожными глотками воздуха он пробормотал одно и то же: «Боже мой. Боже мой». Правая рука Джона была липкой от крови; нашпигованная осколками левая висела мертвым грузом, а необходимые слова никак не давались. Застряли глубоко в горле, как будто облитые смолой. Помогите, попытался сказать он, нам требуется помощь. Пожалуйста, Боже, дай мне жить. Но выдавил, запинаясь, единственную фразу, какая только могла прозвучать: - Такие дела. [5]

_______________________________________________________________

Он то и дело проваливался в небытие, и видел в бреду, как бегут к ним ребята из его части, бегут и не видят обрыва впереди. Джон попытался закричать, предупредить их, но все, что удалось произнести, было пьюти-фьют[6]. Он видел, как они падали еще и еще, и не мог их поймать. [7] Это ПТСР, говорили они. Со временем станет лучше, говорили они. «Бедняга» ему так и не сказали. Потом ему выдали документы и коробку с вещами. А он представил, как где-то там говорят: «Мы сделали все возможное. Повреждения слишком серьезны. Вот его вещи: вся человеческая жизнь в потрепанном армейском ранце да паре безделушек. Соболезнуем». Он и умер и осиротел одновременно. В конце концов, его забыли в крошечной унылой квартирке, где к нему никто не приходил. — Озвучить, что вы чувствуете, значит сделать первый шаг к выздоровлению, — произнесла Элла. Слово «рассказать» она намеренно не использовала. И вряд ли Джон стал бы рассказывать, что с ним происходит, даже если бы мог. — Вы не пробовали все записать? В ваших документах говорится, что вы умеете. Верно. Писать он умел, однако в записях не говорилось, с каким трудом ему это давалось. Бумаги не могли передать то, как тряслись руки, когда он выводил буквы или с усилием набирал текст. Тук. Тук. Тук. Мучительная, зубодробительная пытка. Слова приходили, но с боем. Нет особого смысла пытаться. Однако он кивнул и продолжил следить за стрелкой часов, отсчитывающих время его посещения. Распустившиеся внутри побеги отчаяния все разрастались и разрастались, прорывая тонкую оболочку самообладания. В конце концов, Джон обнаружил, что сидит в спальне, с тоской уставившись на пистолет. Он взял его, открыл рот, сам того не желая, и, произнес: — Он был частью нас самих, и когда он умер, все это ушло из нашей жизни: не осталось никого, кто мог бы делать это так, как делал он. Он был особенный, ни на кого не похожий. Очень нужный для жизни человек. [8] А затем, сломавшись, разрыдался, подвывая, как брошенный пес, и гадая, кем были эти «мы».

_______________________________________________________________

— Ужасно выглядишь, — бросив на него единственный взгляд, сказал славный добряк Стэмфорд. – В последний раз, когда я о тебе что-то слышал, ты удрал в армию, отправился спасать там жизни. Что случилось? — Знаете, больше всего я радуюсь, когда спасаю человеку жизнь. И вот что мне интересно: какой, черт побери, смысл их лечить, если им все равно так или иначе суждено погибнуть? [9] — огрызнулся Джон. — Прежний Джон Ватсон так не говорил. Вот ведь насмешка, а? Никто не знает, как на самом деле говорит Джон Ватсон. О, окружающие слышали его голос, могли бы описать, как он повторяет фразы, но они понятия не имели, о чем он на самом деле думает, и никогда не узнают его истинных желаний. Хотелось сказать, чтобы Стэмфорд проваливал вместе со своей фальшивой дружелюбностью (ведь, в самом деле, кому вообще нужен друг вроде Джона Ватсона?), катился ко всем чертям. Вместо этого Джон сделал лучшее из того, что мог — неловко поднялся на ноги и захромал прочь. Он уже и забыл, что Стэмфорд в чем-то напоминал щенка — та же неукротимая жажда всем угодить и нежелание оставить в покое. — Джон! Прости меня, прости. Признаю, это было грубо, — пропыхтел он, оказываясь рядом. От смущения и ходьбы он слегка раскраснелся. — Я вот что хотел сказать, недавно я говорил с Гарри. Знаю, знаю. Вы двое не ладите. Она не вдавалась в детали, но упомянула, что ты вернулся в Лондон, и я подумал, в общем, что, раз у тебя армейская пенсия, ты, наверное, ищешь, где поселиться? Просто я знаю одного человека, которому нужен сосед. Джон удивленно уставился на него.

_______________________________________________________________

— Предпочитаю смски. Кожу обдало зудом. У Джона не было мобильника, он просто не видел в нем необходимости. Пытаться разговаривать по телефону, когда в передаче своей точки зрения ты в основном полагаешься на жесты и выражения лица, абсурдно. С сообщениями же была практически та же проблема, что и с письмом, еще и усугублявшаяся его неопытностью в наборе текста на столь маленьком экране. Гарри в какой-то момент попыталась всучить ему телефон, предложив установить в нем программу с готовыми шаблонами, но это вызвало смутную, не поддающуюся определению тревогу. То, что он говорил людям, слишком мало зависело от него, но, по крайней мере, он был связан с этим эмоционально. Те несколько драгоценных слов всегда что-нибудь означали, и, с его точки зрения, были куда большим, чем львиная доля фраз, слетающих с языка окружающих. Пытаясь справиться с заливающей щеки краской, Джон пожал плечами и улыбнулся. — Ох, точно. И где только мои манеры? Джон Ватсон, это мой, — Стэмфорд замялся, очевидно, не уверенный в том, как продолжить. — Это Шерлок Холмс. Джон прекрасно знал, что окружающие всю жизнь относились к нему с пренебрежительной грубостью. Обычно его либо жалели, либо обращались с ним, как со слабоумным, либо вовсе игнорировали. Однако Шерлок быстро окинул его с ног до головы оценивающим взглядом, а затем полностью отмел саму идею иметь с ним какое-либо дело. — Потенциальный сосед, Майк? Я знаю, поговаривали, со мной трудно ужиться, — здесь Стэмфорд фыркнул, — но, право слово, хоть раз воспользуйся мозгом. Шерлок прошел мимо Джона, пробормотав что-то насчет трупов и плетей и едва посмотрев на него еще раз. Это был отказ, явный и однозначный. Разозлившись из-за того, что попусту потерял время, Джон схватил его за руку и выпалил: — И пусть она меньше, чем глаз муравья, но личность есть личность! [10] Черт. Опять Сьюз. Шерлок закатил глаза. — Скука. Он подался в сторону, отстраняясь, но Джон его не отпустил. Шерлок глянул на его запястье и замер. — О, — в его глазах словно вспыхнуло что-то, и Джон обнаружил, что отчаянно желает знать, чем же это вызвано. — Не скука. Вовсе нет.

_______________________________________________________________

Прежде он был для всех Ватсон-Тупица, Полоумный Ватсон, Ватсон-Молчун, Незаметный Ватсон, и никто ни разу не думал о нем просто как о Джоне. Даже родители, как правило, воспринимали его через призму его особенностей. Мать смотрела на него с жалостью, а отец, когда вообще давал себе труд вспомнить о сыне, сетовал на пропадающие втуне задатки. Его никогда не видели по-настоящему, только какие-то фрагменты, отдельные стороны, безусловно являвшиеся частью его личности, но не определявшие ее всю без остатка. Шерлок, при всех своих речах, что ему нет дела до людей, видел именно Джона. Одного-единственного взгляда на незагорелое запястье ему хватило, чтобы рассмотреть больше, чем сумел кто-либо за всю его предыдущую жизнь. Шерлока не заботило, что он мало говорит, потому что вне расследования тот и сам не особо много болтал. Он не требовал от Джона объясняться словами, но в то же время не перебивал, когда Джон на самом деле решался воспользоваться ими. Им удалось обрести гармонию в общении друг с другом: со стороны Джона — раздраженные вздохи, напряженные пожатия плечами, чашки с чаем и, с поразительно возрастающей частотой, всевозможные улыбки; со стороны Шерлока — закатывания глаз, широкие быстрые взмахи руками, беспокойные расшагивания, хлопки дверями и, в прямой зависимости от улыбок Джона, игра на скрипке. Молчание между ними было не жутким, полным неловких взглядов и жестов, а дышащим, живым и приятным. Впрочем, имелся и свой камень преткновения. Сперва Джон просто не обратил на мобильник никакого внимания. Это — не его вещь, а то, что не нужно совать нос в чужие дела, он усвоил еще с детства. Раздался пронзительный звук, извещавший о новом сообщении, и еще один. И еще. Джон точно знал, что это не телефон Шерлока, поскольку тот никогда не выходил без него из дома. Наконец, под предлогом попытки разрешить тайну личности владельца аппарата, Джон взял его в руки. В нем обнаружилась целая цепочка сообщений, одно длиннее другого. Джон. ШХ Джон, возьми телефон. ШХ Я знаю, ты слышишь оповещения. У тебя повышенное звуковосприятие — несомненно, вызванное любовью твоего отца к бутылке и доведенное до совершенства службой в армии. Так что, пожалуйста, прекрати изображать вежливость и посмотри на телефон. ШХ Джон скрипнул зубами. Полагаю, ты сейчас злишься на меня. Скучно. Ты не обязан отвечать на мои сообщения, но, если ты их прочел, то помощь не помешает. Меня заперли в багажнике. ШХ От этих слов Джон чуть не выронил телефон, но сообщение быстро сменилось другим, с инструкциями. Даже не подумав набросить куртку, он вылетел из квартиры. У него тряслись руки, пока он пытался набрать текст, и стиснуло горло от попыток заставить слова вырваться наружу. Паника. Когда он надавил на кнопку, отправляя сообщение, на составление которого ушла целая минута, руку свело судорогой, пронзая плоть острой, жгучей болью. Дессттрейд, Ответа не последовало. Джон прикусил щеку, остановился и сделал медленный глубокий вдох. Непослушными пальцами он принялся пролистывать иконки, пока не нашелся список контактов, и облегченно расслабился, обнаружив там номер Лестрейда. Ш позхиттили помроги. Затем Джон старательно указал адрес и нажал «отправить».

_______________________________________________________________

После того как небольшой зоомагазин наводнила полиция, а Джон бегло осмотрел Шерлока и не обнаружил ничего серьезнее пары синяков, он сунул телефон ему под нос и уставился на него. С крайне злым видом. — О, телефон у тебя. Превосходно. В лицо бросилась кровь. Они ведь это уже обсуждали. Вернее, Шерлок упорно возвращался к этой идее, а Джон его игнорировал. Он открыл рот, затем закрыл, пытаясь подобрать правильную фразу, которая передала бы его злость, и тут услышал позади себя смешок. — Сломал своего попугайчика, а, Псих? Джон не знал сказавшего, но сами слова — по крайней мере, подобные им — ему приходилось слышать не раз. Когда ты в детстве не такой, как все, оскорбления становятся досадной составляющей жизни. Расстраиваться из-за них бессмысленно, поскольку этим делу не поможешь, но он видел, что Шерлок стал мрачнее тучи. Все те годы, которые Джон провел, будучи одиночкой и изгоем, приучили его быть неприметным, с Шерлоком же все обстояло наоборот. Он тщательно взращивал в себе умение оставаться единственным, что люди замечают вокруг себя. Все в нем словно специально служило одной цели: подчеркнуть исключительность, язвительность, способность внушить окружающим и ужас, и восхищение. Схватив Шерлока за запястье, Джон потащил его прочь из здания, подтолкнув — вероятно, гораздо сильнее, чем требовалось, — лишь бы успеть проскользнуть мимо, пока Шерлок не умудрился вычислить всю жизнь высказавшегося полицейского и выставить на всеобщее обозрение неприглядные подробности. Ударивший в лицо холодный ночной воздух слегка ослабил ярость. Шерлок смог издать только недовольный возглас, когда его потянули в боковую улочку подальше от любопытных глаз. Наконец, убедившись, что они остались одни, Джон вновь развернулся к нему лицом и ткнул телефон в грудь. — Джон, то, что ты не желаешь заводить мобильный, просто смешно. Я знаю, ты питаешь к ним какое-то странное отвращение, но они абсолютно необходимы в нашей работе. Джон указал на телефон и, покачав головой, со свистом выдохнул. Какой прок ему от телефона? А раз он не может им пользоваться, то какой прок от него в работе? Шерлок всплеснул руками, его лицо исказилось от злости. — Скажи словами, Джон! Они уставились друг на друга, разделенные повисшим между ними молчанием. Шерлок — резкий, сдержанный и (всегда) хладнокровный. Джон — весь звенящий, как колокол, от нахлынувшей пустоты. Должно быть, он издал какой-то полный боли звук, потому что плечи Шерлока поникли, и он сгорбился, осознав, что только что сказал. — Ты даешь мне понять, какой ты была жестокой — жестокой и лживой. Почему ты мной пренебрегала? [11] Не желая стоять там и успокаивать Шерлока, Джон выпрямился и решительно двинулся прочь. Ему некуда было идти, кроме как домой. Странно, до чего быстро стала им для него Бейкер-стрит. Со времен визита в Бартс прошло всего ничего; и все же, точно стрелку компаса, неизменно указывающую на север, его постоянно тянуло к дому и Шерлоку. Которого сейчас хотелось возненавидеть. Конечно, они никогда не разговаривали на эту тему (да и как бы у них это получилось?), но Шерлок все же знал. В точности знал, каково это, когда кто-то пытается заставить тебя поступать определенным образом, слушаться команд. Возможно, Шерлок не подозревал, что в детстве эта фраза стала для него самым жутким пугалом, а учителя и родители без устали выкрикивали ее, точно доводящие до отвращения повторы могли заставить его изменить свою сущность. Однако Шерлок знал, каково иметь рядом с собой человека, одергивающего за проявление излишнего любопытства, упрекающего в предполагаемой бесчеловечности, и видеть, как восхищенные взгляды сменяются разочарованными, когда отказываешься подчиниться. Джон медленно шел по городу. Его била дрожь, и он пожалел, что не захватил куртку, когда в безумной спешке вылетел из квартиры. Но только то, что ему некуда больше было идти, еще не означало, что он обязан возвращаться домой кратчайшим путем. Он бесцельно брел по лужам и мимо неоновых вывесок, окруженный чужим смехом и громкими голосами. Когда он, наконец-то, поднялся в квартиру, он не чувствовал пальцев, но был этому рад. Это отвлекало. Шерлока дома не оказалось, и, когда несколько часов спустя Джон наконец-то рухнул в постель, тот все еще не объявился.

_______________________________________________________________

Из сна Джона вырвал скрип открывшейся двери. Узнав характерный силуэт Шерлока, нерешительно замершего на пороге, он расслабился. — Джон, я… — Шерлок прочистил горло. Решив избавить его от дальнейших мучений, Джон сел, включил прикроватную лампу и подвинулся, освобождая место. Стремительно шагнув вперед, Шерлок рухнул на кровать ровно в той же манере, с какой обыкновенно падал на диван в гостиной. — Я прошу прощения. Джон зевнул и жестом предложил продолжать. Пока что ситуация была просто беспрецедентной: Шерлок счел нужным извиниться. — Я считаю, что твое нежелание пользоваться мобильным телефоном абсурдно, но мне следует уважать твое мнение, даже если оно дурацкое. А, вот что. Фыркнув, Джон отвернулся. — Джон! — Шерлок наклонился так, чтобы видеть его. — Это простой факт. В этот раз он оказался по-настоящему полезным. Я не прошу, чтобы ты строчил сообщения как девочка-подросток, но если ты будешь держать телефон при себе, это даст мне возможность в любой момент связаться с тобой. Кроме того, ты сможешь с его помощью вызвать Лестрейда. Это инструмент, которым ты можешь пользоваться. Вероятно, не в той же степени, что и я, но что, если мы поменяемся местами? Сколько бы прошло времени, прежде чем я узнал бы, что с тобой что-нибудь случилось? Я прошу — да, прошу — носить его с собой. Это все. Самая большая трудность заключалась в том, что Джону было сложно противостоять такому аргументу. Шерлок, черт бы его побрал, был прав. Телефон оказался полезен, и, несмотря на все попытки затолкать поглубже, голос в голове, тихий и обольстительный, нашептывал обещания и вселял надежды. Что, если он сумеет использовать телефон, чтобы поговорить с кем-нибудь? Если ему удастся воспользоваться своей собственной речью, чтобы послать Шерлока или сказать ему, какой он потрясающий? Стоило этой мысли окрепнуть, как он задушил ее на корню, напомнив себе, до чего мучительно оказалось набрать даже столь небольшое сообщение, как то, что он написал. Невесомым, как крылья мотылька, движением Шерлок провел кончиками пальцев по его руке, а затем осторожно положил телефон на прикроватный столик, ставя в своей аргументации жирную точку, и вышел, оставив Джона разбираться с проблемой самостоятельно.

_______________________________________________________________

Вопреки всеобщему мнению, Шерлок и Джон не были абсолютно неразлучны. Джон исчезал безо всяких предупреждений так же часто, как и Шерлок, хотя у него имелся весьма веский аргумент, если возникнет вопрос, почему он уходит молча. Шерлок был прав. Они вели опасную жизнь. То, что над одним из них нависала угроза, происходило далеко не впервые, а учитывая склонность обоих бродить неведомо где, необходимость повсюду брать с собой телефон становилась просто вопросом безопасности. Он сидел на скамейке в парке и наблюдал за тем, как птицы дерутся за кусочек хлеба, когда пришло первое сообщение. Вздрогнув от возникшей вибрации — слишком непривычно было ощущать лежащий в кармане мобильник — он нащупал телефон. При мысли, что Шерлок куда-то ушел и опять наворотил глупостей, задрожали пальцы. Скука. ШХ Они договорились, что Шерлок может писать ему, но Джон не обязан отвечать. Со скоростью, вызвавшей у Джона зависть, одно за другим пришли еще три сообщения. Ты где? ШХ Как маленький. Хотя от этих слов внутри желтым завитком сгустились приязнь и радость. Думаю, я разобрался, как Талберт сумел опровергнуть улики. ШХ Как думаешь, миссис Хадсон очень дорог ее чайный сервиз? ШХ Радость быстро сменилась ужасом. Ннет. Ш не трогй. Плохо. Превосходно, ты обращаешь внимание на мои сообщения! На обратном пути прихвати что-нибудь на ужин. Я раскрыл это дело. ШХ Джон понимал, что его жульничеством вынудили ответить, но обнаружил, что его едва ли это тревожит. Происходящее немного походило на разговор, который он шепотом вел с Шерлоком о чем-то таком, что принадлежит только им двоим. При мысли, что Шерлок близок к тому, чтобы разделить с ним самые сокровенные его мысли, по затылку и вдоль позвоночника распространилось легкое покалывание. Он чувствовал – хм…

_______________________________________________________________

Но по-настоящему это понимание стало зарождаться не тогда. На самом деле начало ему положила одна теплая июньская суббота и вполне конкретная вещь. Шерлок спал у себя в комнате, куда Джон загнал его с настойчивостью, которую тот сравнил с собачьей. Трое суток практически без сна и лошадиные дозы кофе превратили Шерлока в настоящее чудовище, раздражительное и злобное. Джон во время расследования спал нормально и сейчас бесшумно ходил по квартире, прибираясь. Он не сомневался, что Шерлок не проснется, даже если в доме устроят цирковое представление, но тишина была частью него, поскольку все, что он делал, он делал молча. Джон как раз закончил складывать в стопку гору журналов, когда увидел ее, спрятанную под диваном (или, скорее всего, ее туда забросили в приступе раздражения). Электронная книга была на удивление новой и совершенно определенно не его. Он позволить себе такую покупку не мог (Шерлок хорошо усвоил, что не стоит приобретать ему вещи без его на то одобрения), а миссис Хадсон вряд ли обзавелась бы таким устройством. Выходило, что ридер принадлежит Шерлоку. Едва ли тут было чему удивляться: в конце концов, Шерлок любил современные технологии, при условии, что они оказывались полезны, но Джон никогда раньше не замечал у него электронной книги. Любопытство оказалось сильнее, и он включил ее. С этого-то все и началось: то тепло, проникшее в него и вызывавшим удовольствие завитком свернувшееся внутри, из желтого сделалось насыщенно-алым — нечто гораздо большее, чем просто привязанность, потому что устройство было полно книг, которые Джон сразу узнал. Книг, которые Джон читал. Книг, которыми Джон разговаривал с Шерлоком. Он открыл одну и принялся перелистывать страницы, пробуя на вкус и прислушиваясь к каждой строчке и связанным с ними воспоминаниям. Но их не просто читали. Шерлок выделял целые абзацы и оставлял комментарии. Все они содержали попытки разобраться, почему Джон использовал конкретно эти строки, и заметки о том, какие книги он наиболее часто цитировал в зависимости от своего настроения. На такое вторжение следовало бы разозлиться, прийти в ярость от того, что его рассматривали как эксперимент, и так бы и было, если бы не одна маленькая заметка, затерявшаяся среди всех остальных наблюдений: «…перевод с одного языка на другой, если только это не перевод с языка греческого или же с латинского, каковые суть цари всех языков, — это все равно что фламандский ковер с изнанки: фигуры, правда, видны, но обилие нитей делает их менее явственными, и нет той гладкости, и нет тех красок, которыми мы любуемся на лицевой стороне…» [12] Он узнал цитату. В отличие от всех других отношений, которые у него когда-либо были, Шерлок пытался поговорить с ним на его языке. Джон поискал слово, чтобы описать ощущение, затопившее его целиком, но подходящего не нашлось ни одного.

_______________________________________________________________

Барменша считает тебя привлекательным. Жаль, муж ей изменяет и у нее запущенная половая инфекция. ШХ Мг бы одждать или прмолчать. Нет, не мог. Она собиралась флиртовать с тобой, и тогда мне пришлось бы торчать тут, пока ты стоишь в очереди, еще дольше. А если бы ты случайно выдал ей стихотворение, то тогда на то, чтобы вернуться сюда с чаем, у тебя ушло бы как минимум на пять минут больше. ШХ Иди на херн, Шерлк. Остроконечные кондиломы, Джон. ШХ Не представляю, зачем ты упорно пытаешься найти работу. Ты ведь понимаешь, что у тебя есть пенсия, верно? И что Майкрофт сделает что угодно, лишь бы у меня были расследования? ШХ И кстати, Майкрофт, иди к черту. ШХ Не в этом дло. Нужна рабта. У тебя уже есть работа. Со мной. Я знаю, что ты не настолько глуп, Джон. ШХ Джон, вы позволите одобрить вашу инициативу по поиску хорошо оплачиваемой службы? Дайте мне знать, если я могу чем-то вам помочь. МХ Отвали, Майкрофт. Вижу, вы стали набирать сообщения гораздо лучше, однако при этом перенимаете кошмарные привычки моего брата. Минута на то, чтобы написать это, верно? Значительный прогресс по сравнению с тем, как было, когда мы разговаривали в прошлый раз. Поздравляю. МХ Сейчас ты забудешь об этой дурацкой работе? Мне удалось выследить Джекобса. ШХ НЕ отправляйся за ним в одиночку. Шерлок, я серьзно. Он опасен. Он уходит. Иди сюда. Немедленно. ШХ бегу

_______________________________________________________________

— Совсем рехнулся? О чем ты только думал? — лицо Лестрейда было близко, слишком близко. Прищурившись, тот скосил глаза, пытаясь, судя по настойчивой пульсации в голове и ощущению чего-то липкого на лбу, выяснить, откуда именно течет кровь. — Ну куда вы полезли? Вас же могли убить. Вы такую мелочь, что на самом деле не работаете в Скотланд-Ярде, помните? Застонав, Джон отвернулся, избегая устроенного Лестрейдом осмотра. — Я хотел, чтобы ты кое-что в ней понял, хотел, чтобы ты увидел подлинное мужество, а не воображал, будто мужество — это когда у человека в руках ружье. Мужество — это когда заранее знаешь, что ты проиграл, и все-таки берешься за дело и наперекор всему на свете идешь до конца. [13] — Не неси ерунды! Возможно, когда расследование только начиналось, это и было ваше дело, но когда убили Холдерби, оно стало моим. Вы с Шерлоком уверены, что без всякого прикрытия справитесь с сумасшедшим, даже сообщение отправить не считаете нужным — а мне спасать вам задницы. Так, теперь прижми это ко лбу и не отпускай, пока не найдем кого-нибудь, кто тебя как следует осмотрит, — Лестрейд вложил Джону в ладонь кусок марли и поднес его руку к голове. При упоминании имени Шерлока Джон замер. Лестрейд загораживал обзор, поэтому видеть, как детектив носится вокруг, Джон не мог, но и его возмущений по поводу действий полицейских он не слышал. — Англичане всегда занятные люди! Они как китайские ларчики, которые укладываются один в другой. Нужно долго добираться до самого последнего. [14] Джон сделал все, что мог, чтобы в конце фразы интонация пошла вверх, показывая тем самым, что он задает вопрос. На мгновение Лестрейд нахмурился, пытаясь вникнуть в смысл послания. Обычно ему требовалась пара секунд, чтобы сообразить, но Джон не возражал. По крайней мере, Лестрейд пытался понять. — Шерлок? Джон кивнул. — Его увезли в больницу. Придется наложить ему на предплечье кучу швов. А сейчас побудь здесь. После того как вы двое умудрились схлопотать колотушек, но так и не задержать клиента, на мне висит организация его розыска, — последняя фраза была произнесена со смесью раздражения и беспокойства — тон, который, как узнал в прошлом году Джон, выделял Лестрейда среди прочих. Проигнорировав протестующий возглас Лестрейда и кувырок собственного желудка, Джон неуверенно поднялся на ноги. Он отмахнулся от парамедиков и в спешке бросился бы бежать, если бы сразу за полицейскими автомобилями не стояла с работающим вхолостую мотором машина Майкрофта. Рывком распахнув дверцу, Джон нырнул внутрь, уставился на Майкрофта и не сводил с него глаз до тех пор, пока тот не махнул водителю, разрешая трогаться. — Ах, Джон. Уверяю вас, мой брат в полном порядке. Я слышал, как он отчитывал парамедиков за то, что те в первую очередь занялись им, однако, должен сказать, у них были для этого все основания. Хотя бледность для него естественна, обычно он не имеет склонности к такому отчетливому серому оттенку, если только не оказывается вынужден съесть что-нибудь по-настоящему неприятное. — С мгновение Майкрофт изучал свои ногти, а затем продолжил: — Вы с Шерлоком устроили немалую суматоху. Джон стиснул зубы, но голова от этого разболелась только хуже. Нестерпимо хотелось устроить суматоху у Майкрофта в машине. — Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. [15] — М-м. Да. К несчастью, часто бывает необходимо прибегнуть ко второму варианту. Представляется, что вы оба тоже склонились именно к нему, причем куда больше обычного, впрочем, вы имели дело с человеком, поставившим себя вне закона. Слава богу, сотрудники Скотланд-Ярда были уже в пути, иначе травмы, полученные вами обоими, оказались бы куда как серьезнее, — на лице Майкрофта появилась улыбка, слабая, снисходительная и обеспокоенная. Хотя Джон знал, что тот тревожится за брата, подобные эмоции по-прежнему заставали его врасплох. Скрывая столь очевидную оплошность, Майкрофт принялся изучать телефон. — По всей видимости, Джекобс обнаружен. Пожалуйста, передайте инспектору Лестрейду мои извинения за то, что нет никакой возможности взять его живым. В том, как он произнес это, не было слышно ни капли искренности, и Джону вспомнилась их первая встреча. Машина остановилась, но прежде чем выскочить из салона, Джон обернулся и посмотрел на Майкрофта. — Все будут знать, каков ты с виду, немногим станет известно, каков ты на самом деле… [16] — И эти последние не посмеют выступить против меня. Лиса и лев, Джон. Дайте мне знать, как там Шерлок, когда у вас выпадет минутка.

_______________________________________________________________

Шерлок был маяком, сияющим лучом чистого света, что упал на него, совершенный и несущий тепло. Никогда прежде у Джона не было такого общения, что сложилось между ними. Шерлок говорил много и подолгу, но его речь ничуть не походила на речь Гарри. Та болтала только чтобы болтать. Она любила звук своего голоса, но в то время как голос Шерлока был полон приятных вибрирующих ноток, его слова всегда несли смысл. А еще он никогда не считал, что Джону нечего сказать. Он бросал на него быстрый взгляд, моментально оценивал, нужно ему или нет остановиться, и Джон полюбил его за эти краткие мгновения молчания. Если они переписывались, то это никогда не длилось подолгу и, за исключением расследований, для этого не было никаких особых причин. Вопреки всякой логике, Шерлоку нравилась такая бессодержательная болтовня или, возможно, ему просто нравилось болтать ни о чем с Джоном. От этих недолгих разговоров у Джона делалось такое же приподнятое настроение, как и от погонь по крышам. Впрочем, бывали дни, когда Шерлок соскальзывал в мрачное настроение и принимался таращиться в пустоту. Он метался по квартире, путаясь в чашках и бумагах, всем недовольный, пока не затихал на диване. Дни, наставшие после дела Джекобса, принесли с собой такое неловкое лихорадочное молчание, лишь подчеркиваемое досадой Шерлока на свое ранение. Наконец, он вынырнул из лабиринтов разума и оглядел квартиру так, словно видел ее впервые. — Почему ты терпишь меня, Джон? Вопрос был неудобным, Джон мог бы дать на него миллион ответов. Облизав губы, он пошевелил пальцами, подбирая правильные слова. Еще одна особенность, которая ему нравилась (он любил) в Шерлоке: тот всегда ждал, когда он найдет их. Вероятно, не особо терпеливо, но и не подгоняя требованиями воспользоваться речью. Тот урок он усвоил хорошо. — Всякий раз, как я замечаю угрюмые складки в углах своего рта; всякий раз, как в душе у меня воцаряется промозглый, дождливый ноябрь; всякий раз, как я ловлю себя на том, что начал останавливаться перед вывесками гробовщиков и пристраиваться в хвосте каждой встречной похоронной процессии; в особенности же, всякий раз, как ипохондрия настолько овладевает мною, что только мои строгие моральные принципы не позволяют мне, выйдя на улицу, упорно и старательно сбивать с прохожих шляпы, я понимаю, что мне пора отправляться в плавание, и как можно скорее. Это заменяет мне пулю и пистолет. [17] — Так мне следует звать тебя Измаилом? А я твой корабль, Джон? – Шерлок нахмурился. — Что ж, рад служить раздражающим фактором, помогающим отвлечься. Он высокомерно махнул рукой, словно давая понять, что слова Джона всего лишь назойливый шум и ничего больше. Нахмурившись, Джон вскочил с места. Нет, нет, нет. Все не так. Шерлок не отвлекал и не раздражал. Никогда. Вернее, да. Но в самом лучшем смысле. Он вызывал такое раздражение, которое заставляло забыть, до чего он одинок. Вцепившись в волосы, Джон потянул короткие пряди, словно мог таким образом вытряхнуть слова, и заходил по комнате. Слова точно есть. Правильные слова. Идеальные, и если только удастся их отыскать, он сумеет заставить Шерлока понять. У него возникло легкое ощущение, что он сходит с ума; никогда прежде ему не хотелось сказать что-нибудь, что угодно, настолько горячо, как сейчас. Пытаясь заставить слова появиться силой, он принялся жевать щеку, пока не прокусил кожу. Стиснув зубы и глядя на что угодно, но только не на Шерлока, Джон махнул рукой туда, где, как он полагал, тот находится. Его шаги сделались быстрее. — Я о странном ощущении, которое бывает иногда, будто мне дано что-то важное сказать и дана способность выразить это что-то, но только не знаю, что именно, и способность моя пропадает без пользы. [18] Когда Джон, резко развернувшись на каблуках, обернулся, он нос к носу столкнулся с Шерлоком. Тот, не отрываясь, смотрел на его лоб, словно мог прочесть все его мысли по собравшимся там морщинкам. — Я расстроил тебя. Прости меня. Ты говорил серьезно. Джон помотал головой. Фразы путались, потому что в Шерлоке безопасность и угроза сплетались воедино. Затягивающая пучина и спасительная гавань. — Позволь мне попытаться еще раз. Почему ты терпишь меня, Джон? Джон глубоко вдохнул и задумался, страстно желая, чтобы правильные слова пришли. Шерлок был как тот кубик из детства. Он был погоней, ветром и восторгом; он был смехом на местах преступлений и едва уловимым запахом сигаретного дыма; он был сияющим бриллиантом гениальности, тонко ограненным безумием. О. Джон сжал пальцы на халате Шерлока и потянул вниз, встречаясь с ним взглядом. — Единственные люди для меня — это безумцы, те, кто безумен жить, безумен говорить, безумен быть спасенным, алчен до всего одновременно, кто никогда не зевнет, никогда не скажет банальность, кто лишь горит, горит, горит как сказочные желтые римские свечи, взрываясь среди звезд пауками света.[19] Он держал его, не отпуская, безумно желая, чтобы Шерлок понял, желая извлечь для него из головы свои мысли, кристально ясные и отчетливые. Медленно, мучительно медленно Джон подался вперед и прижался лбом ко лбу Шерлока. — Как искренне ты любил меня, как возвышал меня до уровня собственной высокой души! [20] Он почувствовал, как Шерлок напрягся, как в голове у него с жужжанием завертелись мысли, а затем тот расслабился под его прикосновением, и его руки неуверенно легли Джону на талию. — Себялюбивые устремления принизили меня, но твоя забота и привязанность отогрели мое сердце [21], — ответил Шерлок. Джон рассмеялся чистым и легким смехом — он и не знал, что способен на такой. И это все был Шерлок; он заставлял вещи случаться. Однажды он сказал, что Джон делает его сильнее, помогает сосредоточиться, но Джон чувствовал присутствие между ними взаимной связи, благодаря которой каждый давал другому ровно то, что ему было необходимо для благополучия. Притянув Шерлока ближе, Джон уткнулся лицом ему в шею, и нос сразу же защекотали тысяча и одна история. Неуверенно коснувшись его кожи губами, он поцеловал Шерлока там, где сходились загадка и приключение, окутанные звуками и ощущениями скрипки. Он не пытался продлить это мгновение, удержать в кольце своих рук, а просто обнял и стал отстраняться. Но не успел отодвинуться далеко, как пальцы Шерлока вцепились в хлопок рубашки. Мгновение Шерлок нерешительно удерживал его, а затем поцеловал в макушку (и Джон задумался, какие истории, таящиеся в запахе дешевого шампуня и седеющих волосах, он увидел). А затем Шерлок отвернулся, схватил свой ноутбук и принялся нетерпеливо подталкивать Джона до тех пор, пока тот не сел, положив руки на клавиатуру. Не сказав больше ни слова, Шерлок ушел на кухню, и вскоре квартира наполнилась звуками очередного эксперимента. В этом чувствовалась любовь, чувствовалась сильнее, чем могло передать любое объятие. Джон сел и, согнув руки, уставился на мигающий курсор, а затем медленно, невыразимо медленно и неуверенно напечатал: Когда я впервые встретил Шерлока, он рассказал мне всю мою жизнь.

_______________________________________________________________

Примечания: [1] Цитата из стихотворения «Зеленые яйца и ветчина» Доктора Сьюза, классика детской американской литературы. [2] Цитата из «Дома на Пуховой опушке» А.А. Милна (перевод Б. Заходера). [3] Джон Китс — третий (наряду с Байроном и Шелли) великий поэт младшего поколения английских романтиков. [4] Цитата из романа Джозефа Хеллера «Уловка-22» (перевод В. Титова, М. Виленского). [5] Цитата из романа Курта Воннегута «Бойня №5, или Крестовый поход детей» (перевод Р. Райт-Ковалевой). Фраза «Такие дела» встречается в тексте 116 раз в качестве комментария по поводу чьей-либо смерти. [6] Цитата из романа Курта Воннегута «Бойня №5, или Крестовый поход детей» (перевод Р. Райт-Ковалевой). Смысл этого выражения можно попробовать объяснить словами самого Воннегута: «Всем положено умереть, навеки замолчать, и уже никогда ничего не хотеть. После бойни должна наступить полнейшая тишина, да и вправду все затихает, кроме птиц. А что скажут птицы? Одно они только и могут сказать о бойне — «пьюти-фьют».». [7] Отсылка к роману Джерома Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Сравните: «Понимаешь, я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и кругом — ни души, ни одного взрослого, кроме меня. А я стою на самом краю скалы, над пропастью, понимаешь? И мое дело — ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались» (перевод Р. Райт-Ковалевой) [8] Цитата из романа Рэя Бредбери «451 градус по Фаренгейту» (перевод Т. Шинкарь). [9] Цитата из романа Джозефа Хеллера «Уловка-22» (перевод В. Титова, М. Виленского). [10] Цитата из сказки Доктора Сьюза «Хортон слышит кого-то» (перевод Т. Макаровой) [11] Цитата из романа Эмилии Бронте «Грозовой перевал» (перевод Н. Вольпина) [12] Цитата из романа Мигеля де Сервантеса Сааведра «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (перевод Н. Любимова) [13] Цитата из романа Харпер Ли «Убить пересмешника» (перевод Н. Галь, Р. Облонской) [14] Цитата из романа Яна Флеминга «Казино «Руаяль» (перевод С. Козицкого) [15] Цитата из трактата Николо Макиавелли «Государь» (перевод Г. Муравьевой) [16] Искаженная цитата из «Государя» Макиавелли. Правильно она звучит так: «Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле, и эти последние не посмеют оспорить мнение большинства, за спиной которого стоит государство». Майкрофт, перебив Джона на середине, по-своему обыгрывает конец фразы. [17] Цитата из романа Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит» (перевод И. Берштейн). Шерлок дальше тоже ссылается на него. [18] Цитата из романа Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» (перевод О. Сороки, В. Бабкова). [19] Цитата из романа Джека Керуака «На дороге» (перевод М. Немцова). [20] Цитата из романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (перевод З. Александровой). [21]Оттуда же