Сын

— Ах ты дрянь! Мелкий поганец забрался на деревянный ящик с репой и морковкой, украдкой сдернул кольцо колбасы, прицепленной к крюку в потолке. — Паразит, ты что ж творишь! Зима только началась и одним Иным ведомо, сколько она продлится! Ты что же, все сожрать сейчас хочешь, чтобы к весне мы все тут передохли с голоду? Она не знала, сколько продлится зима. Никто не знает. Пока лето было, лорд и деньги присылал, и кур со свиньями. А как зимой будет? Зимой каждый сам за себя. Северная зима сурова, и только те переживают ее, кто с осени свои припасы бережет и понапрасну не тратит. Стоит, гадёныш, молчит. Зенки свои белесые в пол потупил, а в руках крепко колбасу сжимает, ручонками за края держит. Костяшки вон побелели аж. — Отдай колбасу, мерзавец! Схватила за середину кольца, дернула. Не отпустил. И глазами зыркнул, как ножом резанул. Злые глаза, бесцветные, грозные. Всего семь мальчишке, а смотрит порой так, что аж передергивает. — Ах ты зараза мелкая! Подошла ближе, так и держась за упругую мякоть, туго забитую в свиную кишку, второй рукой отвесила мальчишке крепкий подзатыльник — в воздух поднялась мелкая белая пыль, черные волосы его припорошило, словно снегом. Не первый подзатыльник, и даже не сотый. Она привыкла решать все сложности с ним руками, что толку в разговорах — он только смотрит исподлобья и молчит. Мальчишка выпустил колбасу из рук, попятившись, пытался сохранить равновесие, но все равно не удержался на ногах. Падая, он несильно, но все же ударился о край припудренного мукой стола, на котором она раскатывала тесто перед тем, как поймать его на воровстве. Мальчишка поднялся, потер ушибленный затылок. — Пошел вон. Чтобы до вечера я тебя не видела. Отвернулась и прицепила обратно колбасу. Интересно, это он первый раз или уже таскал из зимних запасов? Снова стала посыпать руки мукой, хлеб-то надо в печь поставить. — Ах ты мерзкая тварь! Завизжала от боли, схватилась за поясницу и обернулась. Мелкий дармоед стоит со скалкой наперевес. Белёсые отцовские гляделки неотрывно смотрят из-под насупленных бровей, во взгляде мальчишки — сердитая решимость. — Щас как двину по уху, гадёныш, мало не покажется! А глаза-то какие, глаза. Не прячет, прямо в душу смотрит. Страшно смотрит, бешенство холодное наружу выплескивает. Словно не скалка деревянная в руках — а тесак мясницкий. Так смотрит — как папаша. Так, что губы прыгают. Так, что пальцы дрожат. Ну его к Иным, паразита. — Ты больше никогда не тронешь меня даже пальцем. Тихо говорит, а по спине мурашки. И голос такой… забытый, накрепко запертый в дальнем углу памяти. Хотела бы выкинуть воспоминания — да вот они, каждый день перед носом бегают. — Только попробуй ударить меня еще раз — и я убью тебя, поняла? Не оторвать взгляда от мальчишкиного лица. Никогда не видела его таким. Что-то изменилось в нем, раскрылось, проснулось что-то отцовское. Холодное. Липкое. Словно снова над ней в ветвях качаются ноги ее старого мельника, а бледные глаза пьют ее жизнь, заставляя смотреть в их пустую глубину. Опустилась на лавку, закрыла лицо руками. Сквозь пальцы видела, как мальчишка положил скалку, взял со стола нож, потрогал лезвие пальцем и вышел из кухни. Это кровь. Отцовская кровь. Никуда не деться. Завтра же. Завтра же пойду к его отцу. Пускай найдет на него управу.