Самопожертвование

Depuis ce jour-là Quand je vois ma face dans la glace Je crois voir Lucifer Apparaître à ma place…

      Я родился в хорошей семье и получил достойное образование. С самого детства меня готовили к тому, что я буду священником. И я не стал спорить с судьбой, если так суждено, пусть так и будет. Впоследствии это очень сильно меня увлекло, и в моей жизни почти не было моментов, когда я бы пожалел об этом выборе. Наоборот я радовался тому, что пошёл по этому пути сразу, не успев ещё вкусить сладких запретных плодов жизни, иначе было бы гораздо сложнее подчинить своё тело всем этим заповедям и правилам. Я посвятил большую часть своей жизнь служению Господу, прилежно учился и добился множества успехов. Я гордился собой, чувствовал некоторое превосходство над другими людьми, но старался быть добрым и учтивым. Это не помогало, почему-то люди меня недолюбливали, опасались, обходили стороной. В конце концов, я к этому привык, смирился и стал таким, каким они меня представляли. Однако моё сердце отказывалось окончательно каменеть, особенно, когда я остался один со своим младшим братом на руках. Какое-то время я был в растерянности, но с божьей помощью я справился и с этой ношей. Я не мог отказаться от брата, не мог его бросить одного, оставить погибать. Казалось, весь мой мир сузился до этого крохотного существа. Я радовался его небольшим успехам и подбадривал в неудачах. Никогда я не жалел о том, что взял на себя эту ношу.       Спустя год после смерти наших с Жеаном родителей жизнь подкинула мне новое испытание. На пороге собора я обнаружил брошенного младенца. Он был уродлив, громко и неприятно кричал, видимо ему было холодно. И тут моё сердце вновь вмешалось в происходящее, а разум потух. Как я один мог воспитывать сразу двух детей? Но в тот момент я не мог бросить и это дитя. Сначала я, конечно, опасался его, он был похож скорее на дитя дьявола, но в первые же дни я понял, что ошибался. Квазимодо, как окрестил я своего приёмника, оказался довольно тихим. Со временем я перестал замечать его уродства и воспитывал его наравне со своим братом. Никогда я не хвалил кого-то больше, чем другого. Я не хотел, чтобы кто-то чувствовал себя обделённым. Постепенно я прикипел и к Квазимодо. Сейчас я начинаю понимать, то время было для меня действительно счастливым.       Но время неумолимо шло вперёд, его невозможно было остановить. Дети становились старше, и им уже не требовалось такой заботы, как раньше. Жеан стал отдаляться от меня, Квазимодо тоже пропадал целыми днями на колокольне. В отчаянии я вновь ударился в религию, но этот огонь служения Богу во мне потух, казалось, я уже добился всего, чего только мог. Я считал, что меня уже ничего не может так захватить, пока не наткнулся в библиотеке на книгу по алхимии. Я с жадностью углубился в новый омут знаний. Но сколько бы я не читал, сколько бы ни пробовал этого в практике, я не мог достичь совершенства, не мог создать то, к чему стремились все алхимики. Я был полностью поглощён новой страстью, гнался за ней, не представляя, что есть ещё более губительная страсть. И она не заставила себя долго ждать.       В один день, я как обычно ехал на лошади по площади. Улицы были на удивление пусты. Зато там, на самой Гревской площади, толкалось множество людей. Это не было удивлением в ярмарочные или праздничные дни. В другой раз я бы даже не взглянул на это всё, но нечто привлекло моё внимание. С лошади обзор был хорошим, так что я мог в подробностях разглядеть создание, так увлёкшее мой взгляд. Это была девушка. Вроде бы и ничего особенного, обычная цыганка, пытающаяся заработать деньги своими трюками. Я хотел было уехать, но не мог. Её движения зачаровывали, взгляд был многообещающим, но сама она казалась такой невинной.       В тот момент я почувствовал смятение. Ни одна девушка за всё время моей жизни не могла так увлечь меня. Я чувствовал… Но не мог понять что. Какое-то необъяснимое влечение к этой чертовке. На какое-то время мной овладел стыд за себя, свои чувства, своё поведение. К счастью я увидел своего воспитанника Квазимодо. Но в каком он был виде? Одетый в нелепую мантию, коронованный отвратительной тиарой и с посохом в руках. Всё моё внимание сразу же переключилось на него. Я стал кричать, добрался до своего воспитанника и сорвал с него всё это одеяние. Бедняжка не понимал, что на самом деле всё это значит. А я же его предупреждал, чтобы не спускался без надобности к людям. Этим чёрствым людишкам лишь бы посмеяться над человеком, который отличается от них. Наивный Квазимодо всегда всё принимал за чистую монету… В собор мы уехали вместе и я провёл ему разъяснительную беседу. Может это и жестоко держать человека в соборе, но зато безопаснее для его хрупкого сердца.       После этого я пытался заняться алхимией, но ничего не шло в голову. Вернее из неё не выходила та самая цыганка с площади. Дьявол! Как же так могло случиться? Только магия. Только колдовские силы могли пробить мою крепкую защиту. Она пособница дьявола — это точно. Все её фокусы — тоже магия. Я должен это остановить. Я видел, что она творила с людьми. Мужчины вожделели её. И не только мужчины, некоторые женщины тоже. Страсть возникла и в глазах моего воспитанника. Я видел и не мог позволить, чтобы она околдовала его. Пусть берёт себе кого хочет, но только не Квазимодо. Она разобьёт его сердце. Я знаю, что такая девушка будет смотреть только на внешнюю оболочку, как и большинство людей. Квазимодо не должен пострадать.       Меня переполняла жажда действий, но я не знал с чего начать. Хотя, что тут было думать? Ведьма должна сгореть в огне, пока не стало слишком поздно. Однако… В дверь постучались. Стража? Что им нужно в божьем доме? Как оказалось, Квазимодо не послушался и сбежал. Сбежал к этой цыганке. О, Божья Матерь, спаси и сохрани этого негодного мальчишку, поддавшегося мимолётной страсти и колдовским штучкам.       Как оказалось позднее, Квазимодо напал на девушку, пытаясь её похитить. Я ужаснулся, девушка слишком быстро овладела сердцем моего воспитанника. Ведь сам он никогда бы на такое не пошёл. Но я испугался не только за него, но и за себя. Неужели страсть могла сотворить со мной тоже самое? На следующий день Квазимодо должны были судить. Я не мог ничего поделать, когда его приговорили к плетям и позорному столбу, но надеялся освободить его, как только появится такая возможность. Мне больно было смотреть на его страдания, особенно, когда вновь явилась эта цыганка. Что она натворила, чёрт её возьми?! Она ему помогла, чем и засела в сердце Квазимодо ещё прочнее.       Я понимал, что теряю его. Здесь требовались более серьёзные меры. Уже весь город гудел о том, что цыганка влюблена в капитана стражи — Феба-де Шатопера. Я смог вызнать, где у них свидание и… Я сделал то, что был должен сделать. Я выждал момент, когда они были одни, и ранил его её же ножом. Оставалось довести дело до конца. Её обвинили в нападении на капитана стражи, пусть она всё и отрицала, но пытки её вынудили признать. Мало кто выдерживает испанский сапог. Я понимаю, что это жестоко, но она должна была испытать всю боль, что испытал Квазимодо. Её приговорили к повешению. В какой-то момент меня даже одолела жалость к этой девушке, и я предложил ей свою помощь, но она гордо отказывает. Видит Бог, я пытался. Всё уже было почти готово, но тут опять вмешался мой воспитанник. Я старался воззвать к его разуму, но он не слышал меня и не желал слышать, он укрыл девицу в нашем Соборе. Мной овладел бес и я пытался убить её прямо там, однако Квазимодо помешал мне. Я был в отчаянии. Я видел, что Квазимодо больно от этой неразделённой любви, но знал, что он будет бороться за неё до конца. Идти против своего воспитанника значило погибнуть. И тогда я решился. С помощью своего ученика Гренгуара я смог выманить девушку на Гревскую площадь и потом сдал её страже. Это было ужасно, но я должен был быть уверен, что она больше никогда не явится перед Квазимодо. Перед тем, как идти на казнь, я зашёл в свою келью и молился Господу и Богоматери. Но я знал, что уже преступил черту. В зеркале, что висело в келье, я краем глаза увидел вместо себя образ дьявола. Тем не менее, я всё жё поднялся на колокольню и стал следить за казнью. Когда всё было кончено, из моей груди вырвался смех. Я чувствовал, что схожу с ума. Я слышал шаги своего воспитанника и знал, что он за мной. Не поворачиваясь к нему, я раскаялся во всём. Не скрыл перед ним ничего. Дальнейшего не помню. Только ощущение ветра и свободы. Спасительная смерть.