Словно и не было ничего

Эдвард не знает, зачем приехал - шаги по брусчатке Централа отдаются в голове леденящим душу скрипом, словно он ступает подошвами по отсыревшей морской соли, под которой слоями прячутся кости, слепо улыбающиеся воспоминаниями о страшном прошлом. Идти по знакомым улицам больно и сладко, и он больше не может - он сворачивает в бар, где его ничто не держит, по барам он в то время не ходил, и слава богу, так как благодаря этому есть в этом чертовом городе хоть жалкие островки беспамятства. Тяжелая деревянная дверь поддается только после ощутимого нажатия плечом, так что он под аккомпанемент скрипа дверных петель вваливается внутрь. Но никому нет дела до высокого светловолосого молодого человека с длинными руками и широкими запястьями. Это даже хорошо - словно приехал туристом в незнакомые места. Он усаживается на высокий отполированный сотнями брюк стул прямо у стойки, хмурится, глядя в царапанную столешницу, по которой пляшет его уже удивительно взрослая тень. Он все еще не может наглядеться на обе руки, которые теперь можно согреть друг о друга, и неважно, что кожа разных оттенков. Какое счастье. Какое счастье... Надо выпить, срочно. Эдвард слабо разбирается в алкоголе, поэтому просит чего-нибудь, и перед ним ставят замызганный стакан толстого стекла с чем-то карамельно-коричневым внутри, громко стукнув посудой о стойку. Он молча глядит в еще не успокоившуюся жидкость и невольно рассматривает крепкие руки бармена с жесткими черными волосами до самых тыльных сторон ладоней. Эдвард вообще отчего-то зациклен на руках после всего произошедшего. - Не стоит хлебать эту дрянь, - доносится знакомый голос сбоку, и стакан уводят прямо из-под носа. Элрик рефлекторно тупо разглядывает аккуратные ногти, опасаясь поднять взгляд - он еще не решил, чего боится больше: угадать верно или ошибиться. - Ну ты вымахал, - его хлопают по плечу, и незнакомец садится рядом, вальяжно разведя колени, обтянутые синими форменными брюками. - Привет, полковник, - Эдвард стряхивает глухое оцепенение и улыбается, снова мальчишески, он готов просто взорваться от накатившей нежности. Та хлещет через него, через прошедшие два года, через прибавившиеся к росту полтора десятка сантиметров, словно он все еще желторотый юнец, которого вечно выставляет дураком сволочной начальник, питающий к нему отцовские чувства. Он жадно глотает ощущения, он сходит с ума от восторга и нереальности - он боялся, что вспоминать будет больно, ведь было столько грязи вместо детства. Но Эдвард глядит на ходящий вверх-вниз кадык Мустанга, и понимает, что детство-то было, самое волшебное, о котором можно с гордостью рассказывать детям, рассказывать как самую захватывающую в мире сказку. - Уже не полковник, - хмыкает тот, и становится заметно, что он тоже повзрослел. Именно повзрослел, а не постарел - жизнь не дает скучать, он нужен стране молодым, а синяки под глазами и едва заметные морщинки у уголков губ еще ничерта не значат. - Повысили. - До кого? - бывший алхимик снова ведется на игры в субординацию, ему слишком радостно от этого, настолько, что даже как-то неприлично, но ему плевать. Настолько, что он даже не задумывается о ничтожности вероятности этой вот случайной встречи в огромном Централе. На улице пахнет весной и теплым вечером, мостовая влажно блестит под ногами, они бредут в неопределенном направлении. Они словно знакомятся заново, разглядывают друг друга, негромко говорят о прошлом и о настоящем. О будущем, о планах - ни слова, сегодня они перематывают пленку только назад. Языки еще не заплетаются, в голове не шумит, но все же алкоголь смешно греет горло и позволяет говорить так, словно дистанции между ними нет и вовсе никакой. - Так ты надолго сюда? - Рой осторожно вступает на острое лезвие, на тонкую границу разговоров о грядущем, словно бережно ощупывает кончик фотопленки, стараясь не повредить и не засветить ненароком. Эдвард пожимает плечами и продолжает неспешно шагать, глядя ему в глаза. Они теперь почти одного роста, это как-то... пьянит. Озорные пузырьки скачут в крови и настойчиво шепчут в уши, советуют сделать глупость. - Посмотрим, - неопределенно мотает он головой. Этим «посмотрим» он делает первый шаг по пузырькам, оставляя позади твердую платформу, на которой четко значится, что обратный билет у него завтра на вечер. - Зайдешь ко мне? - вдруг спрашивает Рой, словно невпопад, но они оба чувствуют, что это самая логичная фраза, которая только может быть. - Конечно, - солнечно улыбается тот в ответ и делает еще один шаг вперед по мыльной пленке. В старом диване очень острая пружина, жесткая, она больно упирается в поясницу, оставляя там жгущийся кипятком алый след даже сквозь майку. Эдвард позволяет навалиться на себя, вжимая в скрипящие подушки, даже развести себе ноги коленом и разрешает прижаться губами к собственной шее. Сам он отстраненно глядит в потолок, отслеживает глазами мелкие трещинки, пытаясь осознать, что все же эти два года прошли, и они оба изменились. - Думаешь, стоит? - с сомнением интересуется он, не испытывая положенного смущения. Он гей, его уже успело отлихорадить по этому поводу, еще года полтора назад, когда он нашел время прислушаться к себе и после этого полторы недели ходил с растрескавшимися обкусанными губами. Он теперь уже взрослый и уверенный в себе, поэтому не ведется на простое прикосновение через ткань штанов к собственному члену, даже на настойчивое прикосновение крупной мужской ладони. Эта наивность уже прошла. Теперь у него хватает сил подумать, нужно ли ему это. Эдвард снова с отчаянием чувствует, что его обратно приморозило, вернуло в то гулкое состояние, в котором он сюда и приехал. Это обидно. - У тебя кто-то есть? - скорее для проформы интересуется Рой, прикусывая кожу у него на шее. - Неа, - сообщает тот. - Вот и славно, - Мустанг подсовывает ему ладони под поясницу, проскальзывая под майку. - Славно, - эхом повторяет Элрик. Рой хмурится и садится, тянет за собой Эдварда. - Что-то с тобой не то, - констатирует он, наконец, как ни старается не замечать отстраненности. Пустота взгляда его пугает. - Только что ты был нормальным. - Я самый нормальный человек на свете, - упрямо поджимает губы молодой человек. - Да ну, - хмыкает бывший полковник. - Самый-самый. Самый мелкий, несносный, мнительный мальчишка, которого я зна... - Эй, - Эдвард откликается автоматически, рефлекторно, и с удивлением ощущает, будто душу выворачивает наизнанку, снова яркой стороной наружу. Старая привычка вгрызается в ржавчину на рефлекторных дугах, Эдвард, как это ни глупо, оживает на глазах. Он снова чувствует себя мальчишкой, который с задранной футболкой сидит перед взрослым мужиком с трехдневной щетиной, и чувствует, как обжигает щеки кипятком румянца. Эд смеется, прыскает, и переходит в долгий смех с откинутой назад головой, и плевать, что голос уже сломался и смех звучит иначе. Он все равно тот же. Ему спокойно и ликующе-радостно, он снова чувствует себя живым. Всего-то и надо было, что почувствовать себя дураком перед самым большим авторитетом в своей жизни. Он выпрямляется, и со смехом в светло-карих глазах глядит на ухмыляющегося Роя. Тот, кажется, понял, что окончательное возвращение состоялось. - Иди сюда, - Эд понижает голос и манит его пальцем. - Иди, - он обхватывает его за шею и тянет на себя, - я покажу тебе звезды. Оба негромко фыркают. Эдвард сладко потягивается и жмурится от солнечных лучей. Рой еще спит, видимо, утомленный прошедшей ночью - ох, что они вытворяли!.. У парня пылают уши, стоит ему вспомнить, как его вжимали в диван, как стаскивали одежду, целовали-целовали-целовали, так, что вышибало дыхание и ноги становились пошло ватными, как в дамских романах, как его растягивали, как вылизывали поджимавшиеся мышцы живота, как позволяли зарываться пальцами в волосы и бесстыдно стонать в голос. От его стонов у Роя окончательно шалели глаза и кончалось терпение, так что он заставлял Эдварда выгибаться под собой еще откровеннее и бесстыдно толкаться навстречу, умоляя трахнуть поглубже и захлебываясь горячечными бессвязными просьбами вроде "нупожалуйстаятебяумоляю". Он спускает ноги на прохладный пол, с наслаждением ощущает свои живые ступни, после чего поднимается, накинув на плечи чужую рубашку, и неважно, что на ней красуется пятно от вчерашнего виски. Эдвард счастлив, потому как вновь входит в резонанс со всей Вселенной, он звенит изнутри, он снова «Эд» и ему хочется говорить о будущем.