Последний шанс

— Джеейн! Ты спишь? — Тереза легко потрясла плечо Джейна, посапывающего на офисном диване.  — Да, сейчас… О, Лисбон, приятный сюрприз, — он расплылся в самой очаровательной своей улыбке на совсем не заспанном лице. Уже полчаса он изображал коматозно-летаргический сон, наблюдая за передвижениями Терезы по офису, подслушивая ее болтовню с Ким, пытаясь выиграть время и придумать хоть какой-то план. «Спишь? Замечательный вопрос», — Джейн мысленно усмехнулся иронии судьбы, граничащей с сарказмом. Спать он перестал давно, в тот самый момент, как только понял, что совсем не может жить без Терезы Лисбон. И от осознания этой простой истины практически впал в ступор. Может, он и совершил бы что-нибудь отчаянно-глупое, удивившее и его самого, но объект его внезапно осознанного чувства был постоянно вне зоны захвата: почти все время Джейн работал с Фишер, которая вызывала у него стойкое ощущение зубной боли. Ким Фишер раздражала его уже тем, что не была Терезой Лисбон. Она относилась к Джейну как к крайне полезному, но придурковатому механизму под завяз набитому причудами: небритому, в идиотском костюме и чудовищных ботинках, не говоря уж о его фееричных выходках, но, главное, она никогда не могла отмерить нужную грань его свободы и зависимости, которую совершенно точно знала Лисбон. Рядом с Ким два ненавистных чувства пожирали его — раздражение и скука. И не было никакой возможности изменить этот неразумный ход вещей: Джейн был почти беглый каторжник, отрабатывающий свою пайку и глоток свободы, и он обещал не портить Терезе жизнь. С Лисбон он практически не пересекался и все ждал, когда появится хоть немного общего свободного времени. Но как только он возвращался в офис, она уже уезжала на задание, потом пошли командировки, а обсуждать свои чувства по телефону было верхом абсурда, да и звонки стали настолько редкими, что он почти забыл ее интонации, переливы голоса, маленькие паузы, в которые его сердце стучало так сильно, что он боялся быть услышанным. А еще через некоторое время он подслушал разговор двух офисных девиц, активно обсуждавших глобальные изменения в жизни его Лисбон, которая, как донесли до его сознания местные сплетницы, уже некоторое время встречается с Маркусом Пайком, и, кажется, у них все серьезно. Если бы кто-то подкрался сзади и со всего размаха ударил по гениальной голове кирпичом, пожалуй, он удивился бы гораздо меньше. Джейн знал Пайка, и у него хватало ума осознать, что парень способен создать в его жизни разрушения, сопоставимые с торнадо, землетрясением и падением метеорита, произошедшими одномоментно в точке вселенной под названием Патрик Джейн. Дело было дрянь. Похоже, совсем дрянь.  — Джейн, ты меня вообще не слушаешь?  — Да, извини, задумался. О чем ты говорила?  — Пока ты не ушел в нирвану, я пыталась сказать… — она явно нервничала и от этого слегка покраснела, став, на его вкус, совершенно очаровательной. — Джейн, я выхожу замуж и хотела, чтобы ты это услышал от меня… Кажется, Кровавого Джона выследить и удавить было легче, чем пережить эту минуту. В нем заворочался клубок зловредных и умственно ограниченных змей, его мозг ящера, выпустивший на волю так тщательно подавляемые инстинкты, требовал немедленного действия. Смертельно захотелось оставить Терезу на минуточку и сбегать придушить Пайка. В конце концов, Патрик Джейн — известный серийный убийца серийных убийц, а свой имидж надо поддерживать. Пайк заслуживал наказания: отбирая Терезу, он убивал то, что сейчас Джейну было дороже всего на свете — его любовь, его нежность к этой женщине. Возможность счастья исчезала на глазах, разрушенная с особой жестокостью и цинизмом парнем, который предложил ей свою руку, сердце и прочие члены и органы в личное пользование. И наплевать, что он сам слишком долго спал и копался в своих рефлексах, кто-то должен ответить за этот пинок судьбы, болезненный и унизительный. С самолюбием еще можно было справиться, а вот что делать с тем, что он совсем, ну просто никак не мог больше без нее, было непонятно. В тот момент, когда воображаемые руки добрались, наконец, до воображаемой шеи очередного разрушителя его жизни, до него снова долетел голос Лисбон:  — Ты так и будешь молчать? Она ждала хоть какой-то реакции на свои слова, пока он виртуально душил ее любовника. «Вроде пытки считаются преступлением против человечности?» — в его голове пульсировала нестерпимая боль, выбивая все остальное напрочь, а внутренности были завязаны в такой тугой узел, что понадобилось все самообладание, чтобы не застонать, а выдать роскошную улыбку и хоть как-то отреагировать на ее судьбоносное заявление.  — О, сколько счастья в голосе. Что подарить тебе на свадьбу? Знаешь, это так скучно, когда потом приходится думать, куда девать весь этот глупый хлам… Я бы хотел оставить что-то тебе на память, что ты действительно бы хотела…  — Джейн, мы не планировали устраивать свадьбу здесь. Ну, может, когда вернемся, из отпуска, устроим небольшую вечеринку. Я бы не хотела никаких подарков и … всего такого. Ну, а особенно твоих выходок и шуток по поводу моей свадьбы. Мы давно не пересекались, наверное, уже пару недель… Вот этот удар был действительно сильным. «Пару недель? Черт подери, это была не пара недель, а 28 дней, 16 часов и … ну не будем мелочиться и считать минуты…», — все было не просто серьезно. Это была катастрофа. Надо было что-то срочно предпринять. Очень срочно.  — Поужинай со мной сегодня, Тереза. Я так понимаю, Пайк в отъезде? Немного времени для старого друга, небольшой прощальный ужин. Ну как? Она растерялась… Два противоречивых желания боролись в ней — согласиться на его предложение и сбежать, она явно раздумывала к какому берегу лучше пристать.  — Что ты задумал? Очередные коварные творческие замыслы? — после достаточно долгой паузы пришло желание прояснить ситуацию.  — Какое недоверие, Лисбон, — интересно, а теперь его Лисбон будет носить идиотскую фамилию Пайк? Тереза Пайк… хм… звучит невыносимо гадко. — Можем просто молча поесть, наслаждаясь вкусной едой и хорошим вином. А можем на пару часов стать самими собой, снять маски. Устроить прощальный вечер вопросов и ответов — вряд ли когда еще судьба подкинет такой случай…  — Ты считаешь, что это нормально?  — Нормально? Да практически каждый день из последних 12 — за пределами нормы. И после всего этого ты полагаешь, что надо изображать нормальных людей? Это странно…  — И какой процент честности будет в твоих ответах? — сарказм в ее голосе был просто нестерпимым.  — Максимальный. Разумеется, есть слишком хм… трудные темы, в них особенно болезненно ковырять… Но можно и не превращать все в пытку. Тем более, ты вряд ли захватишь с собой дыбу, или испанский сапог.  — Вряд ли они уместятся в моей сумочке… Но, думаю, я всегда могу дать тебе в нос.  — Я оптимист. Может, и обойдется.  — Ну если ты обещаешь вести себя прилично и не лезть в мою жизнь…  — Я обещаю не интересоваться качеством твоих оргазмов, если ты об этом. Как ведет себя твой кавалер в постели меня тоже не особо интересует. Это все, что тебя смущало? Судя по ее реакции, дать ему в нос она захотела уже сейчас, но, видимо, ей было неловко за свое безразличие к нему все последнее время, за то, что она как-то легко позволила обстоятельствам их отдалить настолько, что она почти забыла его голос, эти восхитительные кудряшки, которые вызывали у нее хронический восторг столько лет, и эту печаль в глазах цвета морской волны, которая присутствовала всегда, но сейчас была просто беспредельной.  — В чем подвох, Джейн?  — В том, что никакого подвоха нет. Хорошо, я включаю режим «честность». Я делаю это не для себя, Тереза… Не думаю, что мне будет слишком комфортно на этой встрече. Но ты отдалилась от меня, другая жизнь, ты идешь вперед — это нормально. Я, разумеется, не ждал, что ты будешь со мной обсуждать свое свадебное платье, но совсем не ждал, что попытаешься защититься от меня… Если ты сейчас уедешь с чувством неловкости, которое, смею предположить, напоминает тебе скорее эмоциональное предательство, то навсегда твои воспоминания будут омрачены… Я не настолько самонадеян, чтобы подумать, что ты будешь вспоминать меня. Но нельзя вычеркнуть один персонаж, не поломав всю конструкцию. Ты не сможешь вспоминать свободно Грейс, Чо, Ригсби, КБР, перечеркнешь все самое значительное в своей жизни, испытывая чувства вины и сожаления. Это будет разъедать тебя, как ржавчина. Ты слишком честный человек и тебе будет больно. То, что нельзя исправить, убивает изо дня в день. Поверь эксперту, — голос его, холодный и отстраненный, намекал, что Джейн, возможно, решил разнообразить жизнь правдой. — Что означает моя неловкость каких-то пару часов по сравнению с тем, что ты будешь испытывать до конца жизни… Процент правды тебя устроил?  — Пожалуй, да. Меня устроят пиво и пицца…  — Меня устроит нормальный ресторан, в котором подают еду, а не синтепон. И да, просьба: платье, и не убирай волосы. Пусть будут распущены.  — Джейн?  — Хочу, чтобы мне завидовали. Хоть пару часов. ХХХХХХ Когда Тереза появилась в дверях ресторана, он вздрогнул. В ней была такая всепоглощающая женственность, к сожалению, разбуженная совсем другим мужиком, что он почти застонал. Было больно. Радовало одно: Тереза была в платье, которое безумно ей шло, а волосы, рассыпанные по плечам в художественном беспорядке, приводили его просто в экстаз, вызывая желание зарыться в них, вдохнуть легкий аромат с ноткой корицы и больше никогда не отпускать ее ни на шаг. Она скользнула взглядом по его роскошному костюму, восхитительно сидящему на фигуре, ослепительно белой рубашке, ботинкам, черт подери, новым черным ботинкам, и была сражена представшим перед ней зрелищем. Несколько часов назад ее пригласил на встречу бомжеватый тип с несуразной растительностью на физиономии, а теперь встретил роскошный парень с приятной щетиной, более всего напоминающий президента на инаугурации. Стало не по себе. Какие еще сюрпризы он заготовил?  — Выглядишь на миллион. Для чего этот маскарад?  — Ты слишком недоверчива, не находишь? Не хотел, чтобы ты чувствовала себя волонтером Армии спасения, подкармливающим бездомного в элитном ресторане. — О, у меня было 10 незабываемых лет, чтобы понять: там, где ты, ничего не бывает просто. Обычно ты выглядишь иначе… — Я слишком долго таскал на себе тряпки за несколько тысяч баксов. Это, как выяснилось, не приносит счастья. Да и на работу моего мозга не особо влияет какие на мне штаны. Уже сидя за столиком и сделав заказ, Тереза сильно пожалела, что согласилась на эту встречу. Желание быть с Джейном рядом и страх этого желания были абсолютно равноценными, 50 на 50. И она смертельно боялась быть разрушенной человеком, который был так ей дорог. Все это граничило с безумием. Тень Маркуса Пайка стояла за ее спиной и мучительно ждала ответа на предложение руки и сердца, а она тонула в бездонных глазах Джейна и своих эмоциях. Без анестезии проблема не решалась, ошибаться надо было наверняка. Джейн смотрел на нее и продолжал загадочно улыбаться, думая, что весь мир может крутиться вокруг одной женщины, если это твоя женщина, и, если она оставит его, уйдет, сбежит, никакое раскаяние, никакая молитва не смогут вернуть ее, превращая жизнь в тупую бессмыслицу. У него был опыт жестоких потерь, и Тереза была его единственным шансом не остаться наедине с отчаяньем.  — Ты обещал ответить на вопросы, Джейн…  — Не могла бы ты называть меня Патрик? Бог мой, как ты нетерпелива. Расслабься, выпей вина. Не превращай приятный ужин в допрос, Тереза, — он сделал пару глотков из бокала, медленно облизал губы, глядя ей прямо в глаза и, любуясь произведенным эффектом, самодовольно усмехнулся. Джейн безупречно владел собой, организм безошибочно выдавал нужную эмоцию, но в душе был такой кавардак, такая неразбериха, что хотелось стонать, схватить ее, увести подальше, почувствовать вкус ее губ, тепло тела, сорвать это платье, которое действовало на него как красная тряпка на быка и, найдя ближайшую кровать, несколько суток из нее не выбираться. Он, наконец, заслужил немного счастья и просто любви, того восхитительного утешения, которое мужчина мечтает найти в теле женщины, чью душу он любит так давно и безнадежно. Он украл десять лет ее жизни, она забрала его сердце, что ж, это равноценный обмен. От его пантомимы шкура отважной Терезы Лисбон встала дыбом, покрылась мурашками и она судорожно сглотнула. Чертов манипулятор на арене, а она, как обычно, марионетка в его умелых руках. Странно, но вместо привычного желания заехать в нос своему мучителю появилось новое — прикоснуться к нему, ощутить тепло кожи, трепет подрагивающих пальцев… «Стоп, Тереза, стоп… Ты же, вроде, собираешься сочетаться браком с хорошим парнем, а обмираешь совершенно по другому мужику», — больше всего она напоминала себе звереныша, забившегося в угол клетки. Ее «хочу» и «надо» вступили в жестокий бой. И какая бы часть ее не выиграла, она все равно останется в проигрыше. — Я хочу потанцевать с тобой, Лисбон. Ну же, Тереза, приговоренным не отказывают в последнем желании. Они двигались к танцполу, палач и его жертва, и Лисбон ловила восхищенные взгляды окружающих. На мгновение показалось, что публика в зале и пришла полюбоваться на великолепную пару. Невероятный блондин и восхитительная брюнетка стоили друг друга.  — Ты так красива в этом платье, это преступление — твои вечные штаны, — Джейн шепчет ей на ухо, обнимая, близко притягивая к себе, и она, забыв обо всех страхах и опасениях, растворяется в их совместном движении, танце, который больше похож на объяснение в любви. В движениях Патрика столько нежности, а взгляд такой шальной и восхищенный, что ей становится весело и страшно.  — Ну я же говорил, что мне все будут завидовать.  — Да, особенно неизгладимое впечатление я произвела на всю женскую часть собрания. Ну те, кто не сворачивал шеи, очевидно, подслеповаты. Джейн смеется и целует выбившийся локон, а потом висок. Это прикосновение настолько естественно и приятно, что она почти стонет, прижимаясь еще ближе к его сильному телу… Ее сердце упало в воздушную яму и возвращаться на место не планировало. Дивный, чистый, рвущий душу голос певицы пел о любви, тоске, одиночестве и боли. О том, что все проходит, кроме любви… О том, как больно без любви. Как все без нее бессмысленно… Nailed to the rock Prizhivlen to the needle I did not get up from my knees I’m your I would go to hell lying masquerade Where we pretended family A crowd I was drinking at night Whiskey or tea I can not make out their color Still in the distance Saw ships There, on the flags of your appearance and your power ХХХХХХ  — Давай свои вопросы, Лисбон, твое нетерпение просто невыносимо, — Джейн вздыхает, откидываясь на спинку стула.  — Ханниген? Это были твои фокусы?  — Бог мой, женщина, когда ты научишься доверять своей интуиции и не спрашивать всякую ерунду. Но если тебе нужны подробности: я ничего не планировал. У меня тогда был крайне ограниченный выбор между психушкой и суицидом. Он меня не устраивал. Месть — сладкая вещь, но сильно горько достается. Я должен был получить доступ к материалам дела. И я получил.  — Знаешь, Джейн, я рада, что Ханниген дал тебе по носу. Родилась интересная традиция. Такое простое действие, а как облегчает жизнь… Ты помог сбежать Эрике Флинн? — она торопится, понимая, что своими вопросами она выдает себя больше, чем он ответами, но искушение слишком велико и второго шанса не будет.  — Нет, но, разумеется, знал, что она сбежит. Она — сильный противник, было весело, да и Уэнрайта хотелось позлить… Это была просто игра, Лисбон. Мне жаль, что причинил тебе боль. Судя по блеску твоих глаз, следующая тайна — Лорелея? О, я угадал… Он откровенно смеялся, наблюдая за смущением Терезы, которая закатила глаза и пыталась всем своим видом показать насколько сильно раздражает ее этот самодовольный ублюдок.  — Да, дорогая, это Стайлз вытащил ее из тюрьмы, отрабатывал должок. Естественно, она не похищала меня и не увечила, пришлось самому потрудиться. Зачем? Ты знаешь ответ: только она могла привести туда, куда я так долго шел. Да и привела, по сути, — казалось, его безумно раздражает этот бредовый разговор, и он почти готов сорваться.  — Что-то еще? О, судя по выражению твоего лица, ты бы спросила, если бы смогла себя пересилить, впечатления о сексе с ней. Вечер честности, Лисбон, не забывай. Чтобы окончательно не смущать тебя, скажу кратко: у меня все… хм… получилось только потому, что я представлял вместо нее тебя.  — Джейн, это уже не честность, это порнография.  — Да это то, чего ты хотела. Правда и есть порнография, иногда еще и с извращениями, только в костюмах… Лисбон, ты так хотела поиграть в правду, так ответь мне: когда ты спишь с Пайком, о ком ты думаешь? О нем? Или ты меня представляешь с собой, над собой, в себе… Ты так очаровательно смутилась, что детектор лжи, пожалуй, не нужен.  — Надо бы дать тебе по носу, да место неподходящее. Нет, Джейн, ты не угадал. Я представляю тебя под собой, без вариантов. Тебя это устраивает? — Тереза запивает выданную порцию правды половиной бокала вина в один глоток и смотрит ему прямо в глаза тяжелым и яростным взглядом человека, которому легче убить, чем остановиться. — А на кой-черт тебе надо копаться в моих фантазиях? Ты извращениями не страдаешь, ты ими наслаждаешься… По какому праву ты лезешь в мою жизнь?  — По праву человека, который любит тебя, который подыхает от ревности и смертельно боится тебя потерять. Прости, — голос его тихий и почти равнодушный, но эмоции, спрятанные в нем, перешли опасную черту и их сила уже может рассчитываться в тротиловом эквиваленте. Терезе стало так страшно, что она просто закрыла глаза, спасаясь от его искаженного болью лица.  — Джейн, ты… Почему? — слова застревают в горле, а взгляд ее, полный отчаяния и ярости, кажется, может жечь сильнее напалма.  — Три фурии, Лисбон, три мерзких бабы: страх, стыд, вина. Одна женщина уже погибла из-за меня… Я не сильный духом и совсем не в ладу с собой… И да, я не маразматик, я слишком хорошо помнил те слова перед выстрелом, да и чувствовал то, что сказал, каждый день чувствовал. Может, только поэтому и выжил. Знаешь, когда я его… когда я сделал то, что должен был сделать, была мыслишка украсить свой лоб дыркой. Я подумал о тебе, и… не смог. А потом все было сложно, а теперь еще и Пайк. Ты возьмешь его фамилию? Не стоит, звучит не очень… — Джейн скривился, словно слопал половину лимона и замолчал, вычерчивая вилкой на скатерти загадочные иероглифы. Тереза смотрела на него в состоянии легкого шока и думала о том, что невозможно воспринимать то, что он рождает в своих непонятно как устроенных мозгах и при этом сохранять присутствие рассудка. Хотелось не то ударить его, не то обнять и утешить.  — Ты чертов самодовольный ублюдок… Иногда кажется, что к твоим гениальным мозгам забыли добавить инструкцию по применению. А если бы и я… любила тебя?  — Твои слова — музыка для ушей, если убрать все оценочные эпитеты и вопросительную интонацию. Если бы ты не испытывала столь сложную смесь из жалости, страха, обид… Мне казалось, что жизнь не дает шанса на вторую попытку. Ты жив, дышишь, что-то делаешь, даже похож на живого, а внутри все пусто и тащить другого человека в этот ад… Это безумие. Я до сих пор не знаю, кто я: чудовище, чертов самодовольный ублюдок, или просто удачливый придурок… Мне повезло, что рядом была ты, что не дала спрыгнуть с ума, окончательно свихнуться от отчаяния. А потом я просто полюбил. Это сильнее меня, Лисбон…  — Безумие — быть настолько умным и таким дураком. Ты все всегда знаешь, все понимаешь, читаешь души, как открытую книгу? Всегда самый умный в комнате? Ты развел целый зоопарк своих демонов, вот и развлекайся с ними, тебе, похоже, нравится их компания. Я ненавижу тебя, Джейн… Десять чертовых лет ждать хотя бы слова, но как только я попыталась жить без тебя, ты проснулся и вспомнил… Одна из твоих привычек собирается от тебя сбежать, наверное, это неприятно. Тебе придется это пережить, или пойти ко всем чертям.  — По форме — грубо, по сути — верно. Это правильный выбор, Тереза, — Патрик сверкает своей мегаваттной улыбкой, невыносимая пауза тянется пару секунд и, срываясь с места маленьким злым вихрем, Тереза уже исчезает в дверях зала, оглядываясь в самый последний момент. Патрик Джейн, развалившись на стуле, смотрит ей вслед пустым и мертвым взглядом. ХХХХХХ Три громких удара в дверь, пауза, и, наконец, на пороге появляется Тереза все еще одетая в это с ума сводящее платье, растерянная и слегка подавленная. Его Лисбон.  — Ты забыла сумку. Хотел передать с посыльным, но подумал, что это невежливо, — голос Джейна холодный и хриплый, словно поцарапанный льдом.  — Спасибо. Зайдешь?  — Нет. Это не моя территория.  — Ценю твое понимание.  — Это мое сильное место, — в хриплом голосе появляется намек на иронию, ну хоть какая-то эмоция. — Разговаривать у нас как-то не очень выходит… Извини, но я знаю, что ты не дала ему ответ… Я имею в виду окончательный ответ, после которого уже ничего не исправишь. Только ломать, а это всегда больно.  — Ты, как обычно, все знаешь?  — Разумеется… ты бы никогда не пошла со мной на ужин, если бы решение было принято, — слабая тень его обычного самодовольства скользит по губам, а в глазах боль и почти отчаяние.  — Скучно, наверное, быть таким умным…  — Скучно? Это доводит до безумия: все понимать и не иметь возможности исправить, изменить… В нашей истории слишком много боли, вранья, моего вранья, твоих обид… Но твой парень будет долго и мучительно пробиваться к тебе через меня, все закончится почти сразу после начала. И дело не в моем самодовольстве, просто мы с тобой давно одно целое. Мы слишком давно на одной волне. Все последнее время, пока тебя не было рядом, я не был собой. Я снова умирал и захлебывался в тоске… Джейн стоял, привалившись спиной к стене, печальный, с горькой складкой у рта, а она не видела ничего, кроме глаз. От них трудно было оторваться, в них было страдание, огромное, без дна. Она тонула, снова тонула в этих светлых глазах, в которых читала настоящую боль, нежность, любовь. И это было так сильно, так по-настоящему, сильнее любых его слов, любых логических построений, что хотелось никогда никуда не отпускать его, просто прижаться, обнять и стать, наконец, счастливой.  — Я знаю, что и ты без меня… скучала. И если бы я хоть на минуту сомневался в своих словах, то просто исчез из твоей жизни и дал тебе быть счастливой.  — Ты вечный клоун, Джейн, я чертову прорву лет ждала, сходила с ума от этой любви…  — В душе клоуны плачут… Ты изменила мою жизнь и вернула то, на что я уже не надеялся. Я просыпаюсь каждое утро, и первая моя мысль о тебе. Я считал, что это время прошло для меня окончательно и ничего подобного уже никогда не будет. Я вспоминаю каждый твой жест, каждый взгляд. Когда ты смеешься, у тебя на щеках появляются ямочки, и мне хочется поцеловать их. Но больше всего мне нравится то, что ты позволяешь мне быть самим собой, даже если старательно демонстрируешь свое раздражение моими выходками. И … я просто хочу быть твоим. Напряжение, пробитое его голосом, лопнуло.  — Джейн… — казалось, она сейчас сотворит что-то безумное, или просто захлопнет дверь перед его носом. — Патрик. Зови меня Патрик, пожалуйста… Теперь ты все знаешь, вечер честности удался, — одно движение и растерянная Тереза впечатана в стену, его губы находят ее приоткрытый от удивления рот и медленно, мучительно медленно и сладко целуют его, незаметно увлекаясь, переходя в поцелуй сильный и отчаянный, почти дикий, когда она начинает отвечать. Пульс зашкаливает, а в голове взбесившийся барабанщик стучит свою сумасшедшую мелодию. Это продолжается еще несколько секунд, а потом, отстраняясь, с убивающей нежностью Джейн проводит по ее щеке, пытаясь улыбаться, но голос его низкий и хриплый, совсем чужой:  — Если ты решишь остаться со мной — просто позвони. Я буду ждать, — он только что был здесь и, словно призрак, растворяется в темноте. Через долгих 12 часов Тереза Лисбон набрала его номер. ______________________________________ Пригвождён к скале Приживлён к игле Мне не встать с колен я твой Я б отправил в ад лживый маскарад Где притворно мы семья Перед толпой Я пил по ночам Виски или чай Я не различал их масть Всё равно в дали Видел корабли Там на флагах облик твой и твоя власть / Композиция Сержа Лама Je suis Malade, перевод Дениса Бережнова/