Успокоительное

Иногда, когда становилось совсем тошно от собственной бесполезности и окружающей действительности, а сама Акане возвращалась домой после полуночи, уставшая после очередного вызова, с трясущимися руками и стабильно светлым психопаспортом, она позволяла себе побыть слабой. Снимала туфли на входе, проходила вдоль по узкому коридорчику в ванную, наслаждаясь тем, как приятно пол холодил ступни сквозь тонкую капроновую ткань колготок, и открывала спрятанный за зеркалом шкафчик, изо всех сил стараясь не смотреть на собственное отражение. Среди аккуратно разложенных по двум полочкам бинтов, бутылочек со спиртом и прочих медикаментов для первой медицинской помощи пластиковая упаковка успокоительного почти не бросалась в глаза. Но Акане находила её на ощупь, не глядя, прекрасно помня не меняющееся из месяца в месяц местоположение. Иногда её сил хватало на то, чтобы принять душ и переодеться, но гораздо чаще всё заканчивалось на снятии пиджака. А затем кровать, пара таблеток и мягкая подушка забирали Акане в более прекрасный мир, где справедливость, ложь и диктаторство не являлись синонимами. — Не боишься привыкнуть? — насмешливо поинтересовался как-то Кагари, разливая по бокалам раздобытое где-то приторно-сладкое сухое вино. — Любое лекарство – наркотик, всё зависит от дозы. Акане устало покачала головой и со вздохом легла головой на стол, удобно подкладывая под щеку согнутую в локте руку. Взгляд её неотрывно следил за искрящимся в тусклом свете ночника вином, беспокойно плещущимся на дне бокалов, но мыслями она была далеко, где-то там, на одном из верхних этажей Бюро, в отделе второго отряда. Там горел свет, и работали все до единого компьютеры, а на мониторах высвечивались безмолвным напоминанием сводки происшествий за последние сутки. — Эй, опять вся в работе? — Кагари не любил, когда о нём забывали. Несмотря на свой возраст, он словно маленький ребенок постоянно жаждал общения, постоянно искал чьего-либо общества и, даже будучи погружённым в свои игры или работу, успевал улавливать суть разговора и поддерживать его. Полная противоположность влюбленному в своё одиночество Когами. — Сколько раз я просил не притаскивать сюда свои мрачные мысли? — Прости, — Акане виновато улыбнулась, подцепила за ножку один из бокалов и аккуратно подтянула его к себе, не желая возвращаться в сидячее положение. — У меня голова кругом от всего этого. — А тут еще и я, — с ухмылкой подмигнул Кагари. — И ты, — согласилась Акане и, приподнявшись, отпила немного вина из бокала. Говорить о том, что в данный момент вот такие вот тихие, спокойные встречи, наполненные по большей части бессмысленной, расслабляющей болтовнёй, напротив, скорее скрашивали её жизнь, нежели ещё больше усложняли, она не стала. Загордится ещё, дурак. Помолчали немного: она — неспешными глотками попивая вино и почти не чувствуя вкуса, он — застыв неподвижно с бокалом на весу и всматриваясь в какую-то точку за погруженным в ночь окном. И всё же здесь Акане чувствовала себя намного лучше, чем в своей пустой, душной квартире. Её коммуникатор опять привычно молчал, будто все, кто знал о существовании инспектора Цунемори, стоило ей оказаться здесь, моментально забывали о ней и учились решать свои проблемы самостоятельно, а усталость сменялась блаженным, растворяющимся в каждой клеточке её тела спокойствием. И больше не имели значения ни работа, ни одиночество, ни накатывающее вместе с трелью будильника удушливое отчаяние. Только кухня, вино и Кагари — только они были по-настоящему важны. Бокал в её руке слегка накренился. Акане вздрогнула и поспешно выпрямила руку, пока не закапало на стол. Вино плавно омыло хрустальные стенки, на секунду задержавшись на них кроваво-алыми разводами, и улеглось ровной гладью на дне бокала. — Все скучают по тебе, — голос не подвёл Акане даже сейчас, хотя, казалось бы, самое время уронить голову на согнутые руки и разрыдаться — так, как никогда не умела. Так, как не плакала даже после смерти лучшей подруги. — Без тебя… тяжело, — она вымученно улыбнулась, вглядываясь в смутный профиль Кагари, и крепче стиснула в пальцах ножку бокала. — Знаешь, больше ведь никого и не осталось — из нас. «Только тени нас прежних, тусклые и безжизненные, существующие системе назло». Разве могла она так сказать? Но Кагари, казалось, всё понял и так. Отмерев, он отпил немного вина, непривычно морщась из-за горьковатого вкуса, и повернулся к Акане — всё такой же улыбчивый, с затаённым блеском в глубине карих глаз и застывшей в уголках губ шальной ухмылкой. — И ты? — словно нарочно поддразнивая Акане, поинтересовался он. На осознание вопроса понадобилось несколько долгих, наполненных тишиной секунд, после чего Акане неуверенно улыбнулась в ответ: — И я. А потом рассмеялась — неожиданно живо и искренне, чувствуя, как её, наконец, отпускает. Даже не поднимая головы, Акане ощущала на себе недоумевающий взгляд Кагари, но объяснять, что именно её столь развеселило, не было сил. Смех её всё больше походил на короткую вспышку сдерживаемой долгое время истерики, и теперь уже хотелось и смеяться, и плакать одновременно, а ещё встать и швырнуть несчастный бокал в ближайшую стену и, быть может, сорвать с окна шторы, и пнуть куда подальше жёсткий стул, и… И много чего ещё из того, что Акане никогда не позволила бы себе сделать в присутствии посторонних, да и вообще никогда не делала. От долгого смеха слезились глаза. Акане опустила бокал на стол — от греха подальше — и провела пальцами по влажным ресницам, стирая с них солоноватую влагу. Её всё ещё трясло: от осознания всей абсурдности ситуации, от бессилия, от въедающегося под кожу острого разочарования в самой себе. И в Кагари тоже. Нельзя быть таким дураком, а потом вот так по-мальчишечьи улыбаться, будто и не случилось ничего. Просто нельзя. Хриплый смех, нервозный, надрывный, перемежался тихими всхлипами, и глаза горели от слёз — теперь уже настоящих. Акане прятала заплаканное лицо в ладонях, чувствуя, как полыхают от стыда щки и дрожат непослушные губы, и пыталась опять улыбаться, опять быть прежней собой, но рядом с Кагари не получалось. Не тогда, когда он обнимал со спины, согревая своим теплом, успокаивая своим присутствием, и сквозь собственное тяжёлое дыхание удавалось разобрать отдельные нашёптываемые им слова. — …с ума сошла. Совсем поехала крышей, — раздавался совсем рядом его голос, и хотелось смеяться громче, потому что да, сошла, окончательно и бесповоротно. И в психопаспорте её оттеночный сбой. — Ты себе… не представляешь даже, — сквозь всхлипы выдавила она, пытаясь выровнять хоть немного сбившееся дыхание. — Просто не представляешь… Я же знаю, вокруг сплошная ложь, но как же хочется в неё верить! И ты… ты тоже. Кагари едва слышно выдохнул, задев дыханием тонкие каштановые пряди над ухом Акане: — Я тоже — что? — Тебя тоже… — Акане прикусила губу, не давая сорваться последнему слову. Коротко всхлипнув в последний раз, она на миг накрыла ладони Кагари своими, а после — аккуратно выскользнула из его внезапных объятий. — Нет, ничего, — Акане подцепила со стола бокал, осушила его одним махом до дна и обернулась: — А вино в этот раз вкуснее. — В этот раз? — озадаченно спросил Кагари. — Разве раньше мы…? Время вышло. Акане ещё раз провела кончиками пальцев по влажным ресницам, собирая остатки слёз, и шагнула мимо Кагари, к двери, на ходу едва задев его рукой. — Я ещё загляну к тебе, — ободряюще улыбнулась она уже в проёме, вцепившись в дверной косяк, словно утопающий в спасательный круг. Ей отчаянно не хотелось возвращаться домой — туда, где ранее привычная и комфортная реальность превратилась в самый настоящий ад, наполненной кровью, гарью и бесконечными смертями. От одного только взгляда на собственный значок инспектора Бюро Общественной Безопасности начинало тошнить, но и избавиться от этой сковывающей её по рукам и ногам роли в нынешнем прогнившем обществе Акане не могла. Но будильник звонил ровно в пять тридцать утра, замолкал и звонил ещё раз, в пять сорок. Пустая квартира встречала тишиной и приятным для глаз полумраком, на плечи давила не снятая перед сном рубашка, а узкая юбка давно перекрутилась разрезом вперёд. И Акане сползала с постели, брела в ванную, на ходу избавляясь от измятой одежды. А потом рассматривала своё сонное, с отпечатками складок на щеке лицо — в то самое зеркало, за которым хранились драгоценные таблетки.