Дурочка

      - Дурочка! - говорила ей мать, жуя тонкими губами. - Он ведь ушлый, подлый да крученый. Он хитрый, как змей подколодный, от него холодом веет да землей, насквозь промерзшей. Он только о себе и славе своей бессмертной думает. Дурочка, любишь его, а он к любви-то и вовсе не способен. Съест он сердце твое глупое и не подавится.       ...А Сигюн только улыбалась, примеряя подвенечное платье, и вспоминала огненные кудри своего загадочного и прекрасного жениха.

***

      - Дурочка! - журчала надменная Фригга, платье златотканое оправляя. - Он ни дома тебе не построит, ни меха на плечи не положит. Он гуляет - свободнее ветра в поле - он и думать ни о ком, кроме себя да проказ своих лукавых не хочет.       ...А Сигюн только улыбалась да вспоминала, как нежен и пылок бывал ее муж в чужих домах на чужих мехах, как согревал он ее теплом своим огненным, как блестели в полутьме изумрудные глаза его.

***

      - Дурочка, - шипела злонравная Скади, голодной волчицей щерясь. - Ты и половину о его коварстве не знаешь! Он оставляет тебя среди чужих асов, а сам в странствия отправляется - козни плести и злодейства чинить. Помяни мое слово: однажды не вернется он, а тебе за двоих отвечать придется.       ...А Сигюн только улыбалась да покрепче сжимала перстень с самоцветом, что муж ей из дальних странствий привез.

***

      - Дурочка! - грохотал неистовый Тор, молот великий к небесам поднимая. - Вокруг полным полно славных парней, а ты лживого выбрала, и завистливого, и ядом до самых краев полного.       ...А Сигюн только улыбалась и поглаживала живот, где ножками пинался ее первенец.

***

      - Дурочка, - шептал светлый Бальдр, глядя ласково и печально. - Горя изопьешь из-за него полную чашу, море слез прольешь, волосы рвать станешь, а пути обратно не сыщешь.       ...А Сигюн улыбалась неуверенно и все голову ломала, где же пропадает супруг ее возлюбленный вот уж больше года, и почему вестей от него нет да нет?

***

      - Дурочка! - инеем дышала красавица Ангброда, в кудри льняные жемчуг вплетая. - Три года ждала его, по ночам не спала, все глаза просмотрела, рубашку праздничную вышила, а он со мной вернулся.       ...А Сигюн улыбалась через силу, да понять никак не могла, как же осмелился супруг любовницу в дом к жене привести да еще и троих детей, от великанши прижитых.

***

      - Дурочка! - думала Сигюн, глядя, как того, кто мужем ей приходился, к стене каменной цепями приковывают. Да не цепи то - жилы ее любимого сына. - Дурочка, что мать не слушала, с Локи Злокозненным связалась, что асам коварным верила, что детей своих уберечь не смогла. Купол Небесный, что лазурной дугой изгибается, Яркие Звезды, что в бесконечности сияют, какая же я дурочка!

***

      - Дурочка! - приговаривает Сигюн, собирая яд едкий в каменную чашу, а эхо подземное сотню раз повторяет:       - Дурочка! Дурочка. Дурочка...       И считает Сигюн мгновения, и слушает шорох ручьев подземных, и улыбается в мудрые прозрачные змеиные глаза, и собирает тягучий яд, и чашу раз за разом в ущелье опорожняет.       ...А на того, кто мужем ей был, а теперь смотрит затравленно, устало, о ласке просяще, Сигюн вовсе не глядит. И криков его не слушает.       Не по любви да не верности ради она в вековой мрак спустилась. Ее б воля - она б вечно на могиле сыновей сидела да о судьбе их лютой горевала.       Но долг - платежом красен, а асы чванливые да жестокие порядком ей задолжали. Не послушали они её криков истошных, глухи к мольбам да слезам остались - погубили на глазах Сигюн двух ее сыновей. За грехи отца погубили, за глупость матери.       Когда глаза Нарви навек закрылись, когда Тюр могучий копьем пронзил Вали, в волка обращенного - окаменело сердце Сигюн. Дала она клятву страшную и нерушимую: отомстить.       Когда древний золотой Асгард ярким пламенем вспыхнет, когда асы жестокие в слезах да крови собственных детей захлебнутся, тогда только она познаёт покой и могиле сыновей поклониться придет.       Муженек бывший да отродья его чудовищные ей добрую службу сослужат.       А потом сгинут со всеми.

***

      - Дурочка? - хрипит Локи, Лафеев сын, силясь узы прочные разорвать.       Дурочкой была та, прежняя, что на блюде серебряном каждому встречному доброту свою преподносила, что сердце открытым держала, что верила всем и любила всех, а его - больше прочих. Только нет больше той женщины - она лежит в земле холодной подле своих сыновей да видит сны о годах счастливых.       Другая вместо неё родилась: подлая, холодная, безжалостная. Новой Сигюн мало дела до страданий мужа, до слез его, до криков громких. Она бойко бежит по пещере с каменной чашей, она что-то мелодично мурлыкает себе под нос, капли яда собирая, она улыбается и с лаской глядит на ядовитого змея.       А на Локи она не смотрит, хотя он жадно пытается поймать ее твердый взгляд. Она бы рада его в мученьях покинуть, ибо винит (и заслуженно) мужа в несчастьях своих и погибели сыновей. Да только нужен он ей - без него с асами дерзкими не поквитаться.       Локи понимает. И терпит. И ждёт.       Только всё пытается поймать искрящийся, злой, твердый взгляд.       Та-то - верная, преданная, любящая - не нужна ему была. А рядом с этой, новой - дерзкой, стремительной, неутомимой и бессердечной - ему и умереть не жалко.       От её рук умереть.

Конец.