Выпускники

Звон будильника эхом отдавался в пустеющей черепной коробке, громогласным валом перекатываясь от одной ее стенки к другой, отражаясь сам от себя и наматывая на себя ту вязкую, тягучую субстанцию, которую в народе принято называть мозгом. Первым желанием было трясти головой из стороны в сторону, покуда этот проклятый шум не вывалится из ушей. Но сил на такую тяжелую работу у меня не оказалось. Не удивительно, если учесть, насколько поздно, а уж если быть честным, рано мы уснули. И вообще! Откуда будильник, когда я его не заводил? И почему он звонит прерывисто? Я соизволил открыть глаза и взглядом обвести свою комнату. Комнату, какой впору принадлежать тихому очкастому ботанику: ни постеров музыкальных групп, ни картинок с машинами, мотоциклами или полуголыми женщинами, ничего имеющего отношение к миру спорта или к компьютерным играм. Зато два шкафа книг, по большей части научных, а аудиотека представлена mp3-сборниками классической музыки. Компьютер стоит не на специальном, а на письменном столе, системный блок сбоку. А на системнике — еще советский дисковый телефон. Именно его звонок я поначалу и принял за будильник. К тому моменту, как я определил источник шума, Марина уже сняла трубку. Я позволил себе чуть полюбоваться высокой и стройной девушкой с бледной кожей и пепельно-черными, без всякого отлива, волосами. Аристократически утонченные линии лица, светло-голубые глаза, умный и чуть печальный взгляд. Порой, как например этой ночью, она казалась мне земным воплощением богини луны Ниобы… Из одежды на девушке (кроме белья) была накинута лишь моя черная рубашка. Она была Марине явно коротка, и рукав оказался не в состоянии прикрыть тонкий белый росчерк шрама на ее левом запястье, и этот шрам был самой пикантной деталью в моей девушке — и в том, как она его пыталась скрыть, и в том, как мне хотелось разузнать таящуюся за ним историю. — Да? — манеру так отвечать на звонок вместо стандартного «алло» она переняла у меня. — Да… Что, простите? — брови Марины поползли вверх. Интересно, кто это на проводе, что проявилась такая реакция. — Минуту. Она прикрыла микрофон трубки рукой и глядя прямо на меня сообщила: — Сереж, это из милиции… Говорят, там тебя убили… Да? Интересно… Жестом я попросил трубку и, едва получив ее, осведомился: — Говорит Сергей Геннадьевич Стеценко, выпускник одиннадцатого «бэ» класса. У вас есть сведения о моей смерти? Несколько секунд на том конце провода молчали. Затем звонивший переспросил: — С кем я сейчас говорю? — и надо отдать ему должное, голосом он не выдавал ни малейшего волнения. Я вновь представился и получил от него такие указания: — Оставайтесь дома, сейчас к вам подъедут дознаватели. Зазвучали короткие гудки отбоя. Значит, отоспаться сегодня мне не суждено. Опустив трубку на рычаг я направился на кухню, варить кофе. Задержался только в дверях чтобы сказать Марине. — Лучше оденься, а то эти гоблины скоро будут здесь. Начинался новый день, и он уже обещал быть интересным. *** Мускулистый парень моего возраста лежал на полу вниз лицом. Нелепо раскинутые руки придавали его позе комичный вид. Сбившийся набекрень галстук, носить который качку явно было непривычно, весь измазался в крови, вытекавшей из-под его головы, что несказанно огорчало во мне ценителя этого аксессуара. Волосы парня тоже были перепачканы кровью, но входное отверстие пули все же угадывалось. На другом снимке упираясь спиной в стену полусидел-полулежал молодой очкарик, на груди которого алели два кровавых пятна с небольшими дырочками посередине. На стол передо мной ложились фотографии моих одноклассников, одного за другим. Фото моих мертвых одноклассников. Необходимо было быстро определиться, какую реакцию изобразить. Тут необходимо немного отвлечься от повествования и рассказать о моей странности. Я не люблю людей. Не ненавижу, а именно не люблю. Для меня нет таких понятий, как ненависть, дружба, любовь, жалость, презрение, совесть, общество и тому подобное. Я знаю эти слова, понимаю, что они означают, но не применяю эти понятия к себе. Такую особенность, как полное отсутствие межличностных связей и полное отделение собственного Я от окружающих людей называют диссоциальной психопатией или просто социопатией. Ее считают психической болезнью, и потому я скрываю эту свою особенность ото всех, старательно изображая из себя «нормального» человека. До сих пор только Марина Ежова смогла заметить необычность моего поведения, и ей эта необычность понравилась. Мы считаемся парой, но на деле это означает между нами сотрудничество. Я не люблю ее, и единственное мое чувство к этой девушке — это интерес к истории ее шрама. Кроме того, наличие пары ограждает меня от кучи вопросов по поводу личной жизни. Марина меня тоже не любит. Но надеется научиться моему безразличию к окружающим. Вот такая романтика. — Ну и что ты по этому поводу можешь сказать? — спросил дознаватель, закончив раскладывать фотографии. Это напомнило мне о сиюминутной ситуации и заодно подсказало линию поведения. Я сглотнул, чуть приподнял брови, вздохнул… Моргнул, сгоняя с себя оцепенение, и только после этого переспросил: — А… что я должен сказать? Вот так: я напуган видом убитых товарищей настолько, что не сразу обрел дар речи. От страха я даже не могу отвести глаз от этого зрелища. Но отвращения во мне нет, а если есть, то оно отошло далеко на второй план. Ничего похожего на «Какой ужас, у кого рука поднялась, это чудовищно», что изобразил бы причастный к преступлению. Вы ведь этого хотели, господин полицейский? Увидеть мою реакцию? Зачем же еще вы мне приоткрываете тайну следствия? Так я еще и ссутулюсь, как будто давит на меня обрушившееся горе, потуплю взгляд… Интересно, с чего они проверяют мою причастность? — Может, какие-то мысли? Кто? За что? Я только покачал головой. Так! С утра полиция звонит и сообщает, что я мертв. Когда выясняется, что это не так, меня сразу проверяют на причастность. Я что, подозрителен тем, что выжил? — Ну, а если подумать? — продолжал допытываться мужчина. Не пожать ли мне плечами, или это покажется чересчур расслабленным жестом? Звонок в дверь. Кто-то еще заинтересовался моей скромной персоной, и тем самым избавил меня от необходимости отвечать. В коридоре зазвучали голоса, после чего в комнату зашел прелюбопытнейший человек. Это был мужчина лет тридцати пяти — сорока, обладатель могучей фигуры, с какой впору лепить статуи античных героев. Боец — его выдавала куча мелочей: и сбитые костяшки пальцев, и острый взгляд серых глаз, машинально оценивающий обстановку в помещении, и волевые черты лица, внушающие гордость союзникам и ужас противникам… Казалось, явился Воин, герой мифов и былин, если бы не теплота и «домашность», с какой он держался. Совершенно расслабленный, приветливо улыбающийся, одетый в светлую футболку и легкие брюки… Примерный отец семейства, вышедший прогуляться. Между этими его образами — домашним и воинственным — был такой диссонанс, что во мне моментально проснулся интерес. Каков он настоящий? Ведь даже посмотреть на меня: юноша среднего телосложения и малого роста, аккуратный, строго одетый, всегда при галстуке, в очках. Любитель книг, наук и классической музыки. Серебряная медаль по окончании школы (только вчера получена). Глядя на такого паренька, легко увидеть в нем психопата, маньяка-убийцу. А меж тем, я таков. Мне нравится, безумно нравится причинять людям страдания и смерть. И делаю я это чужими руками, чтобы никто и никогда меня не заподозрил. — Спасибо, капитан, дальше я сам, — кивнул вошедший дознавателю. Тот подобрался, точно внутри у него сжалась пружина, недобро посмотрел на нас обоих и вышел, не говоря ни слова. Тем временем, мужчина обратился уже ко мне: — Прости, что тебе пришлось увидеть такое. Как ты? Я решил на первое время продолжать уже начатую линию поведения шокированного и разбитого подростка. Наверное, более эффективно было бы другое амплуа, но что если эти двое решат сверить мои показания?.. — Не знаю… Наверное, я еще не осознал, что они… что их… — Прости еще раз за фото, не стоило их тебе показывать. Местная полиция совсем не умеет работать со школьниками. Сразу у меня родился вопрос, кто он и откуда, если говорит «местная полиция». Но необходимо показывать, что я зациклен на гибели друзей. Хотя как знать, быть может, и оттуда удастся выудить полезную информацию. — А девчонки?.. — Что, прости? — Они живы? Мне показали только парней. Я подумал, что быть может… Мужчина покачал головой: — Я — руководитель особой группы при МВД, майор Ванюшин. Можно просто Александр Викторович. Моя группа занимается психоанализом поведения преступников, и нас отправляют туда, где пасуют обычные криминалисты. Как сейчас, на убийство одиннадцатого «бэ». На даче, куда вы поехали отмечать получение аттестатов, были убиты все. Тебе несказанно повезло, что ты решил не праздновать с классом. Как чувствовал, можно сказать. — Просто мы с Мариной не любим шумных компаний. Вот и решили вместо того прогуляться, а потом посидеть вдвоем… — Марина,. — майор скользнул взглядом по бумагам, оставленным предыдущим полицейским, — Знакомое имя: Марина Ежова… Стой, а не вашим ли классным был Борис Иванович Лепнин? Да, было дело. У нас преподавал сам Похититель Рук, серийный убийца, которого пресса прозвала самым кровавым маньяком века. Сорок жертв, из них только двое выживших. Он отрубал людям кисти рук. Имя моей девушки было знакомо Ванюшину потому, что Похититель покушался и на нее. Это было гениальнейшее предприятие: натравить маньяка так, чтобы тот сам не догадался, что действует по наводке. Надо было Лепнину все завалить… — Но ведь его арестовали! — Нет-нет, он надежно сидит, — поспешил заверить меня следователь. — Но знаешь, что я думаю? Кто-то мог мстить ему. — Через нас? — как хорошо сказал! «Нас», не «них». Одно маленькое слово, а меж тем я не отделяю себя от своих одноклассников. Майор, как психолог, должен отметить. — Это больные люди, Сережа. Вспомни лучше, не казался ли тебе кто-то подозрительным? Кто угодно: друзья, знакомые, случайные прохожие — нам будет важна любая мелочь. За несколько секунд я честно прокрутил в памяти вчерашний день. Хотя я и стараюсь не обращать внимания на окружающий меня человеческий мир, полностью абстрагироваться от общества мне нельзя. Если расслаблюсь, могу выдать свои особенности. А потому я всегда наблюдаю за окружающими. Но вот беда: — Нет. Ничего необычного, — и это, к сожалению, правда. Я, конечно, еще повспоминаю тщательнее… — Если вдруг вспомнишь, позвони. Майор оставил бумажку с несколькими телефонами, после чего полиция быстро собралась и покинула квартиру. Очень быстро. Даже подозрительно быстро. Такое ощущение, что единственное, что их интересовало — это моя реакция на фотографии жертв. Плюс к тому, Ванюшин очень аккуратно проверил мое алиби: где и с кем я был весь вечер. Так, а почему их интересовал именно вечер? Прервав размышления на эту тему, я полез за новостями в интернет. Все-таки перед тем, как работать с деталями, следует понять общую картину. Сразу несколько новостных каналов сообщали о кровавой резне среди старшеклассников в дачном поселке. Почему резня? Я видел пулевые ранения… Посмотрим по времени появления новостей: можно ожидать, что один неосведомленный журналист переврал информацию, а остальные повторяют за ним. Таким образом, верить можно тому, что написано до появления дезы, но не после. А это два сообщения. Одно совсем короткое, рассказывающее о стрельбе среди выпускников на даче в Малом Бабушкино. «Среди»?! Это значит, что одна часть подростков расстреляла другую. А еще мне не показали мертвых девушек. Я думал, их тела изуродованы, но может, и тел нет? Опять же, выбор оружия: огнестрел помогает компенсировать разницу в физических данных, но для маньяка снижает удовольствие от убийства: нет тактильного контакта с жертвой. Вторая новость сообщала о двадцати трех убитых, не называя ни имен, ни способа убийства. Сказано, что свидетелей нет. Но первый журналист узнал о стрельбе. Он мог переговорить с тем, кто обнаружил жертв. Значит, через репортера можно выйти на свидетелей, если я не найду их сам. Думаю, если представлюсь единственным выжившим, такой соблазн пресса не проигнорирует… Стоп! Двадцать три трупа? В нашем классе двенадцать парней и тринадцать девушек, итого двадцать пять. Минус мы с Мариной — двадцать три! А это значит, что девчонки не спаслись. Что это мне дает? Убийца не из наших. Он слаб физически. Принес оружие с собой, забрал с собой. Скорее всего, достать ствол ему непросто, он не имеет разрешения и устоявшегося выхода на черный рынок. Либо хочет избавится от оружия где-то в другом месте. Он не ломал дверь, его впустили. Значит, он не внушает опасения. Оружие короткоствольное, которое легко спрятать (кто бы открыл дверь человеку с ружьем?) И пожалуй, это все. Я смогу узнать об убийце больше, когда пойму, почему он выбрал именно мой класс. — А тебя они допрашивали? Марина вздрогнула от неожиданности. Девушка тихонько сидела в углу комнаты, в моем любимом кресле для чтения и тихонько поглядывала на меня. — Узнавали, где когда мы были, — сказала она. — Про резню в Малом Бабушкине узнала только сейчас из твоих новостей. — Это была стрельба. Из класса остались только мы. Убийца скорее всего был один, он расстрелял всех парней, мне показали оперативные фото. Девчонок не показали, возможно, другой метод действий. — Ты что?.. — Хочу его найти, — кивнул я и насладился ее удивлением. — В конце концов, с Похитителем Рук у меня почти получилось. Впрочем, если ты не захочешь мне помогать, я пойму. Ежова промолчала. Она просто сидела и смотрела в одну точку невидящим взглядом. Нетрудно догадаться, какие картины она при этом видела. Борис Лепнин, школьный учитель, валящий ее на пол и заносящий над ней мясницкий тесак. То самое почти удавшееся покушение на нее, которое я провел чужими руками. Быть может, и этот парень захочет ее добавить к своим жертвам? — Пусть лучше оно идет мимо меня. — Как знаешь. Тебя проводить? *** От дома Марины я отправился не к себе. Зашел в районный парк, на входе в который меня видела уличная камера. Сделал вид, что иду отдыхать в дальние беседки, но там перебрался через забор и поспешил через дворы на полустанок электричек. Меня ждало неотложное дело в Малом Бабушкине. Посещение места преступления — это своего рода ритуал. Это наше знакомство. Маньяк волей-неволей оставляет там кусочек себя: его настроения, чувства, стремления руководят им и его действиями. А ведь он — хозяин действа, его руководитель. Он правит всем во время убийств, он организует пространство для себя. А потом, когда он уходит, его эмоции остаются. Криминалисты начинают искать отпечатки, следы, нитки и волоски. А мне важно взглянуть на результат действий, казалось бы, случайных, но отражающих его личность. И подозреваю, специальная группа майора Ванюшина искала то же, что и я. Это явно умные люди, и провел их я только потому, что они не ожидали моей прозорливости. Не будь я привычен постоянно искать скрытый смысл во всех поступках окружающих, они бы раскусили мою социопатию. Умные профессионалы, работающие против меня — это плохо даже сейчас. Теперь помимо обычного моего хобби — коллекционировать маньяков — появился второй стимул для поиска убийцы. Если я отдам маньяка им, они отстанут от меня. В Бабушкине располагалась дача Самоедовых. Их сын Колька был, наверное, самым общительным и приветливым старшеклассником нашей школы. Добрый и отзывчивый, всегда готовый предложить помощь, протянуть руку, подставить плечо… С ним у меня было больше всего проблем: скрывать свою сущность от Самоедова было тяжелее всего. Не то, чтобы он был очень проницателен, но постоянно находиться рядом с ним и избежать внимания было нереально! Теперь наконец-то Колька не будет мне надоедать. Самоедовы выстроили дачу не как огород, а как место отдыха на выходные. За ажурным, но достаточно высоким забором, стоял аккуратный двухэтажный домик, а перед ним — зеленая лужайка. С нее все еще не был убран мангал, но не было ни мяса, ни угля, ни бутылки с водой. И когда они собирались жарить, если до позднего вечера даже огонь не развели? Ладно, к делу не относится. Забор, кстати, хороший: уцепиться можно только за самый верх. Мне с моим низким ростом пришлось прыгать с разбега, а затем — подтягиваться. Лужайка. Для одного человека было бы проблематично загнать в дом всех и не привлечь к себе внимания соседей. Мы ведь говорим о массовом убийстве в людном месте, которое не обнаружили сразу. Пусть громкая музыка в доме заглушала крики, но не заметить стрельбу во дворе можно было только в том случае, если во дворе не стреляли. Войдем в дом. Окна пластиковые, открываются узко. Влезть в окно не получится, вылезти, кстати, тоже. Это облегчало парню работу. Но ему пришлось стучать в дверь и искать благонадежный повод войти. Он просто обязан был выглядеть безопасно! И быстро думать: даже если он следил за классом и планировал атаку, с чем ему пришлось бы столкнуться внутри, он не в силах предугадать. Это заставляет нервничать. Он на взводе, его практически трясет. И о чем ему думать в первую очередь? О том, чтобы от него не ушли, ведь он пришел убивать. Надо запереть дверь. Если открывший оставил ключ в замке, задача упрощается, если нет… Угрожаем пистолетом. При этом, убийца не силен физически, на него могут наброситься, скрутить. Я бы не подпустил открывшего к себе, заставив бросить ключи с расстояния. Это подтверждает и силуэт обведенный мелом — у стены в двух с половиной метрах. Кровь на стене и на полу в районе головы. Убийца умеет стрелять. После первого выстрела ему пришлось действовать быстро, идти по комнатам, стреляя в каждого встречного. Нельзя не отметить, что он хорошо выбирал цель, стреляя в зависимости от дальности в голову или в грудь. Всегда наверняка, экономя патроны. Они у маньяка в дефиците. Или мало запасных магазинов — не будет же маньяк прерывать расстрел чтобы забить магазин заново. Может быть даже и то, и другое сразу. При этом он не трогал ничего в доме. Это значит многое. Люди. Смерть моих одноклассников — единственное, что было ему нужно. Я крался по дому по следам моего нового подопечного, разглядывая силуэты людей, вместе с которыми проучился шесть лет. С некоторыми — одиннадцать. Меня не было здесь, когда их вычеркивали из нашего мира одного за другим. Ванюшин назвал это везением, но я бы предпочел видеть этот процесс. Или провести его. Теперь я — паразит, который идет за убийцей, чтобы вкусить всю сладость этого момента через его переживания. Даже когда я найду его, передать его майору можно лишь после того, как я полностью его познаю. С такой мыслью я поднялся на второй этаж. Здесь, в спальне, был последний силуэт со следами крови. Всего одиннадцать застреленных. И здесь, в этой комнате были и остальные. Среди разбросанной одежды, порванных постельных принадлежностей, перьев из распотрошенной подушки и прочего мелкого мусора угадывались очертания других обведенных тел. Я насчитал еще двенадцать. И тут явно было над чем поразмыслить.