Подвиги Революционного театра

Где-то далеко, на самой окраине маленького городка Монтрейля, жил бедный старик Жан Вальжан. Денег у него почти не водилось, как и друзей — слишком сторонился Вальжан местных жителей; в разговоры не вступал, в гости не ходил, да и вид у него всегда был такой, будто что-то скрывал. Только со стариком Фошлеваном изредка коротал вечера Вальжан. Сидя в тесной каморке на чердаке, старики беседовали о своих житейских делах, вспоминали, как чудно зародилась их дружба — Фошлеван, к смущению Вальжана, все не уставал вспоминать, как ловко тот освободил его из-под телеги. Да еще и принимался демонстративно тереть колено, которое теперь плохо сгибалось и ныло к дождю. Вот и сегодня хромающий старик не без труда поднялся на самый верх, в каморку друга. Ровно плясали на обветшалых стенах отблески свечи, тихо выводил свои трели сверчок. «Дядюшка Мабеф разговаривает», — ласково шутил Вальжан. Почему «дядюшка» и почему «Мабеф» Фошлеван не знал, хотя Вальжан часто и с грустной улыбкой говорил, что сверчку совсем тоскливо без новых книг, а денег на них уже просто не хватает. Старик тогда лишь горестно тряс в ответ головой — странный он был, этот Вальжан. Мало того, что живет совсем один, так еще и сверчку книги достает. Да и детям порой игрушки мастерит — но тут уж не в чем старика упрекнуть, мастер! — Добрый вечер, друг мой! — тихо поздоровался Фошлеван. Но Вальжан не ответил — даже головы не поднял. Он сидел в своем старом кресле и старательно что-то вырезал. «Наверняка очередную куклу», — догадался Фошлеван и неторопливо похромал к стулу напротив. Присел и тут же удивленно охнул: — Да разве дети захотят с таким страшилищем играть? Да оно еще и почти с тебя размером! И впрямь, красивой куклу было назвать никак нельзя. Вроде и на человека похожа, да только на какого человека! Вздернутый нос, маленькие глаза, еще не покрытые краской, тонкие, как будто презрительно сжатые губы. «Вид начальственный и жестокий», — невольно всплыла в голове фраза. Откуда взялась — непонятно. Может, про полицейских такое слышал. — А они не захотят. И не для них я его делаю, — вдруг разрезал тишину и мысли Фошлевана голос — глубокий, мягкий и слегка грустный. Вальжан оторвал взгляд от своей работы и тихо продолжил, даже не смотря на старика Фошлевана: — У меня даже деревяшек для игрушек не оставалось, все кончились. А тут пошел по улице и вижу, как цыганенок целую охапку дров в руках тащит — своровал, наверное. Увидел меня, да как побежит… А полено одно и выпало. Знатное полено. Вот и знак мне — надо его сделать. К еще большему удивлению Фошлевана, Вальжан осторожно погладил некрасивое лицо. Потом прищурился и взял в руки горстку стружек. Приложил к деревянным щекам. — Баков не хватает. Точно… — Пробормотал Вальжан и снова углубился в работу. — Ты ему еще белок на щеках посели. Баков ему не хватает! — проворчал Фошлеван. – И так не красавец, а ты еще стружки эти ему клеишь. Но Вальжан лишь в задумчивости покачал головой. — У этого полена была тяжелая жизнь. Как дерево жило, то из него и выйдет. Верно, дядюшка Мабеф? Сверчок лишь тихо стрекотнул с книжной полки. Своими мыслями в присутствии чужака он делиться не спешил. *** Темнота. Темнота начинала рассеиваться. «Кто я?» Послышались отрывистые звуки голосов — он не знал, почему, но эти звуки точно назывались голосами. Сначала они были сердитыми, громкими, рявкающими. Потом — падение. Удар. Темнота. И снова — голоса. Только тихие, мягкие, разрывавшие тьму. «Кто я?» Бережные прикосновения — совсем рядом. Уже почти… ощутимые? И темнота сдавила уже невыносимо, до страха, до паники. Он не знал. Он не знал названия тому, что разрывало сейчас его сознание. Страх, паника — пустые звуки, но набиравшие силу, мощь, как и голоса совсем рядом. Он захлебывался, тонул в этой пугающей новизне, будто в ледяном омуте, хотя и омутов ни разу не видел. Не видел… Он распахнул глаза. — Кто я? Собственный голос ему не понравился. Слишком грубо, слишком чуждо он звучал в маленькой и будто бы даже уютной комнате. Он опять не знал точно, но чувствовал, что — да, действительно, комната уютная. А еще человек — тоже странное знание — седой человек рядом был чем-то недоволен и морщился, кривя тонкие, обветренные губы. Щурясь на неяркий свет от очага, он окинул недовольного человека взглядом, пытаясь выяснить причину недовольства. И замер, увидев, что руку старика, словно клещи, сжимает еще одна рука — здоровая, грубая, сильная. Всего минута — и он понял. Это рука — его собственная. Старик не вырывался. Неловко, торопливо он разжал руку. И почему-то облегчение, мелькнувшее на незнакомом лице, приятно укололо чувством гордости — за правильный поступок. — Кто я? — повторил он уже тише, уже зная грубость и силу своего голоса. — Человек. — Ложь. Старик опустил глаза. Будто неловко, но и несколько испуганно. Это настораживало, как и недавняя ложь. — Почти человек. — Совсем тихо произнес седой, и это уже больше походило на правду. — Понимаете… В некотором роде… — Ну? — В некотором роде — я вас создал. И вы можете называть меня Жаном Вальжаном. — Зачем? — Это — мое имя, — растерялся Вальжан, вызывая недовольную гримасу у своего собеседника. — Да нет же! Зачем вы… — он запнулся, но нашел в себе силы продолжить, — зачем вы меня создали? От внимательного и грустного взгляда, каким окинул его Вальжан, захотелось отвернуться, скрыться. Но он не был бы… Не был бы собой, если бы не решился встретить этот взгляд. — А как же иначе? А вот к этому он готов не был. — Ложь. — Не в этот раз. — У всего есть цель. Какова же ваша? — Он уже почти жалел, что отпустил тогда злополучную руку. — Если я скажу, что моей целью была создать вас, вас это устроит? — От этой невозможной, невероятной кротости он, кажется, начинал ходить с ума. И хотелось продолжить допрос, получить ответ, хоть немного понятный, ясный, как и тьма часом ранее. Но… «моя цель была — создать вас». Нельзя. Его создали — он повинуется. — Устроит. — Он медленно склонил голову в легком поклоне. И добавил, чуть замешкавшись, но уверенно: — Господин. И вздрогнул от резкого, заливистого смеха из темного угла комнаты. Оказывается, все это время они с Вальжаном были не одни, а еще один старик — лицо у него было попроще, без этой невозможной кротости — заливисто хохотал, поминутно тыча пальцем в него или Вальжана или же хлопая себя от избытка чувств по колену. — Н-ну ты и мастер, друг мой! Как же я сам не догадался — сделал себе эдакого слугу, вот умора же! Ну что, Вальжан, теперь вдвоем творить добро станете, телеги поднимать да несчастных из-под них вытаскивать? А пока Вальжан пытался вразумить веселящегося старика, что-то смущенно бормоча про глупые старые байки… — Телеги поднимать, говорите? — его голос снова неприятно прорезал воздух. Смех сразу стих. — Ну… Меня он вытащил, да. Жизнью рискнул, можно сказать, — довольно разъяснил смеявшийся старик и машинально потер колено. — Мастер игрушек — и поднял телегу? — против воли он снова посмотрел на Вальжана. — Такая сила в вашем возрасте… Вальжан побледнел, как полотно. — Я… Я, пожалуй, пойду. Приятного вечера, друг мой, — торопливо произнес Фошлеван и зашаркал к лестнице. Скоро можно было услышать лишь глухие отзвуки — когда это было действительно необходимо, колено старику все еще служило. *** А на следующее утро Жавер шел в полицейскую академию. Как получилось, что он стал Жавером — он и сам не совсем понял. А еще меньше он понимал, зачем ему в академию. Но Вальжан велел: «Иди», и Жавер пошел. — Вы удивительно наблюдательный… человек, — сказал Вальжан ему вчера, бледный, осунувшийся и все же удивительно решительный. Словно постарев лет на десять, хотя и до этого выглядел старик не слишком молодо, Вальжан принял для себя решение, и отступать, как Жавер сразу понял, не собирался. — Ваши способности могут очень пригодиться в городе. Если уж вы считаете своим долгом, — тут последовала неловкая пауза, — служить мне, то станьте честным стражем порядка. Этим вы выполните все ваши обязательства передо мной. А затем Вальжан торопливо принялся осматривать книжные полки — послышалась пронзительная, возмущенная трель сверчка, недовольного, что его покой так нагло потревожили, — и вдруг протянул Жаверу толстую, во внушительном переплете книгу. Заметив его недоумение, пояснил, улыбаясь и даже как-то с облегчением: — Это Уголовный Кодекс. Я, честно сказать, не знаю, как он у меня оказался, но для вас это станет настоящей азбукой. Возьмите. И пусть эта книга поможет вам стать настоящим полицейским. Насмешливая трель Мабефа почти заглушила последние слова, но Жавер все равно не услышал бы их. В его руках лежала самая прекрасная вещь на свете. И Вальжан эту вещь ему подарил. Грудь, в которой раньше ощущалась лишь полая, глухая пустота, вдруг кольнуло, сдавило пугающей, но вместе с тем и почти приятной болью — поднимаясь, согревая на миг и вырываясь наружу простым, отрывистым словом: — Спасибо. Книга, изученная за ночь от корки до корки, и теперь удобно лежала подмышкой. Город, с его утренней суетой, громыхающими по мостовой телегами, снующими в разные стороны горожанами, приводил Жавера в некоторое недоумение, которое мешалось с все возрастающим неодобрением. Зачем столько шума? Куда стоит торопиться так, что рискуешь сбить другого человека с ног? Все больше хмурясь, он неожиданно для себя направился прямо за спешащей толпой — выяснить, разобраться в причинах столь возмутительного и нелогичного поведения казалось гораздо более важным, нежели маячившее в отдалении здание Академии. Люди, казалось, сходили с ума — толкались, пихались, сбиваясь в одну галдящую массу. И вскоре Жавер уже окончательно пожалел о своем глупом порыве. Только было уже поздно. Выбраться из этого плотного, шумного потока оказалось невозможным. Оставалось лишь покориться да распугивать особо наглых и неосторожных зевак грозным видом. Пытаясь все же немного расчистить себе дорогу, он выставил вперед локоть и вдруг замер, пораженный внезапным пониманием — Кодекс пропал! Замерев почти в суеверном, отчаянном ужасе, он попытался оглядеться по сторонам — но где там! — найти выпавшую или даже похищенную кем-то книжку в такой суматохе можно было примерно с той же вероятностью, что и иголку в стоге сена. Он должен был пойти и рассказать Вальжану. Его вина была несомненна. Он, Жавер, нарушил слово, а потом еще и потерял то, что ему почти не принадлежало! Почему-то сейчас мысль о том, что книга была подарком, и, следовательно, хозяином ее был он, не приходила Жаверу в голову. Пойти, вырваться из шумной толпы и, — признаться. И понести наказание. А там — будь, что будет! — руки у него есть, можно хоть землю пойти копать. А в полицейские он не годится. Позорище. Возможно, Жавер бы и воплотил свои мрачные идеи в жизнь, если бы толпа не вынесла его, наконец, к конечной цели этой фантасмагории. — Дамы и господа, не проходите мимо! Только сегодня и только у нас — ABC-Театр! Лучшие актеры рады показать вам удивительное представление под руководством… А дальше Жавер уже не слушал. А лишь во все глаза смотрел на здорового и бородатого человека, кривляющегося на подмостках. В руках у толстяка была его книга. *** Двери театра распахнулись, приглашая зрителей занять свои места. Жавер, еще минуту назад наблюдавший за ужимками бородача, покорился толпе с гораздо большей охотой, чем раньше: если он попадет на представление — бессмысленная, глупая трата времени — вполне возможно, что ему удастся заполучить свою книгу обратно. К счастью, в карманах серого редингота — тоже подарок Вальжана — нашлась маленькая серебряная монетка. Мысленно поклявшись вернуть ее старику при первой же возможности, Жавер с брезгливым видом взял пеструю бумажку — билет, — в руку. В театре было шумно и душно. Впрочем, этого он и ожидал. Галдящие дети, взрослые, сейчас ничем не лучше своих отпрысков… Глупость. Обреченно облокотившись на спинку кресла, он приготовился ждать. Представление оказалось еще более глупым, чем зрители, пришедшие на него. Пестрые одежды, блестки, танцы, песни — хотелось зажать уши, закрыть глаза. Куклы — а театр был именно кукольным — говорили о каких-то странных, невозможных, и от того неприятных вещах. Любовь не знает преград. Ха! Посмотрим, посмотрим, как вы запоете… Нет! Он же не в буквальном смысле этого желал! Лучше не пойте. Дружба важнее всего на свете? Что за бред?! И хотя он понимал, чувствовал, что происходящее на сцене лишь игра, фантазия, вместе с возмущением росло и горькое чувство зависти. — Ложь, — шептал он, мрачно поглядывая на стертые доски сцены. И завидовал. Это было невыносимо — смотреть на то, что никогда не испытаешь сам, на такое хорошее, светлое, манящее… И лживое. — Это ложь! Зал притих. Актеры тоже. Жавер понял, что снова недооценил силу собственного голоса. Представление было сорвано. *** — Где этот хам? Отвечайте мне, живо! Где этот наглец, посмевший сорвать мое представление? Казалось, за кулисами разразился настоящая буря. Были слышны лишь еле заметные перешептывания испуганных кукол — но и их перекрывал этот грозный рев. Жавер продолжал деловито изучать поблекший от времени бархат занавеса — рычать и кричать он, как уже сам понял, мог не хуже рассерженного бородача. Главное сейчас — получить назад Кодекс. А уж чужое раздражение он вполне потерпит, благо, чутье подсказывало ему, что вызывать в людях подобные эмоции ему придется еще не раз. — Он у меня на растопку пойдет! Ложью ему, видите ли, все показалось! Полено! — Господин… — Жаркое на нем приготовлю! — Ваша светлость… Ваше величество, не надо… — Распилю! Появившийся здоровяк был примечателен разве что длиной бороды, которую поддерживали сейчас целых две куклы. Маленькие, злобные глазки, казалось, готовы были испепелить непрошеного гостя. «Только вот полено ему попалось не по размеру», — усмехнулся про себя Жавер и смело посмотрел владельцу театра в глаза. Почему-то ярость пугала гораздо меньше невозможной кротости Вальжана. — Попробуйте, — спокойно ответил он, не отводя взгляда. — Что? — Распилить попробуйте. Боюсь только, неудачно выйдет, — и, неожиданно для себя, ухмыльнулся. Одна из кукол, державших бороду, вдруг испуганно вскрикнула и зарылась лицом в хозяйские волосы. — Настоящий тигр, мамочки… Настоящий тигр… А вот самого бородача его поведение, кажется, даже позабавило. По крайней мере, он прекратил сыпать проклятиями и теперь уже рассматривал Жавера с некоторой долей заинтересованности. — Пила сломается о ваш язык. Впрочем, позвольте поинтересоваться, с точки зрения владельца театра и автора пьесы, что же вас так возмутило и показалось столь… лживым? — Отдайте Кодекс. — Ответьте на вопрос. — Книгу. — Ответ! Или убирайтесь отсюда ко всем!… — «его светлость» опять начинал «закипать». И вдруг из темноты гримерки — кажется, это была именно гримерка, хотя Жаверу комнатушка напомнила скорее огромную коробку для сброса хлама, послышался нетвердый голос: — Д-да ответ, как всегда, крайне прост и лежит на п-поверхности мор…мирз…ми-роз-да-ни-я, вот! Просто ч-человеку надоело смотреть на ту слащавую чепуху, что принято называть чувствами. Бред! И, — тут незнакомец, кажется, смачно икнул, — и он, черт побери, прав. Все, что мы тут играем — ложь. А что наша жизнь, как не театр? Значит, и жизнь ложна… И спектакль на редкость бредовый. Последовала минутная тишина, а затем ее прорезал тот же голос, только гораздо тише. — За это однозначно стоит выпить… — Мамочки… — снова прошептала испуганная кукла, продолжая цепляться за бороду. Здоровяк шумно выдохнул. Маленькие глазки налились кровью, как и все его полное, неприятное лицо. — Грантер, сейчас я подпалю тебе ниточки! Хочешь пойти на растопку вместо нашего гостя? — Верните мне книгу. — Я сейчас вам все верну! — заорал толстяк, вырывая бороду из рук кукол и отбрасывая их чуть ли не в самый угол комнаты. — Вы у меня все узнаете, что значит перечить Карабасу! Повелителю театра и…Апчхи! — Я все еще жду свою книгу. — Обойдешь… Апхи!… ся. Мало мне этого… Апхи! Сбежавшего революционера со своей псиной, так теперь этот… Апчхи! — последний чих вышел особенно громоподобным. — Грантер изводит все мои запасы спиртного. Черт бы их всех побрал. Куклы — и те туда же, чувствовать им надо. Ну, что стоите? Идемте, ужином вас накормлю хоть. Вытерев слезящиеся глаза рукавом, Карабас взглянул на застывшего статуей Жавера и поморщился, будто вспоминая что-то. — Ах да, книгу я вам тоже верну. Идемте? Жавер кивнул. — Мамочки… — шептала кукла в углу комнаты. — Мамочки… — Грантер, ты хоть понимаешь, как тебе повезло, что он чихать начал? — голоса в гримерке тоже начали набирать силу. — О, к-конечно, Легль, мне повезло… Мне всю мою жизнь та-ак везет, что дальше некуда. *** — Так значит, полицейским хочешь быть? — Карабас смачно причмокивал губами, обмакивая хлеб в жирный мясной соус. Жавер сдержанно кивнул, мимолетно поглаживая рукой переплет книги. К еде он не притронулся, да и хотелось поскорее уйти из столь неприятного общества. — Это хорошо. Работа полезная. Апхи! — бородач все никак не мог остановить приступ, но, казалось, от этого приходил во все более благодушное настроение. — Этот проклятый Жоли со своим вечным… Апчхи! насморком. Скоро весь театр поляжет. Эй, принеси мне вина, бесполезная марионетка! — Мамочки… — сдавленно и почти привычно уже вздрогнула кукла и поспешила в погреб. — Бесполезная марионетка, — повторил Карабас. — Держу ее тут просто из милости, играет плохо, соображает и того хуже, а недавно, — представляешь? — ударила зрителя! Зрителя, заплатившего за билет! Ну, я ей и задал тогда трепку, чтоб неповадно было. Владелец театра довольно ударил кулаком по столу. — Он, видите ли, непочтительным был! Апхи! Да кто она такая, чтоб почтительно к ней… Что так медленно? Где вино? — Мамочки… — Неумеха, вылетишь у меня взашей! И это будет справедливо. Правда, полицейский? — Карабас подмигнул Жаверу, задумчиво водящего ложкой в своей тарелке. — Пока еще не полицейский. Но она ударила почтенного человека, — Жавер недовольно нахмурился, как бы отказываясь верить в подобную наглость со стороны уличной актрисочки, — так что уволить ее будет справедливо. — Слышала, дуреха, что полицейский сказал? Вот окажешься на морозе… — бородач зашелся в приступе хохота. Послышался звон разбитого стекла. — Мамочки! Нет! — закричала кукла и бросилась вон из комнаты, оставляя на полу лишь винную лужу. *** Жавер и Карабас некоторое время сидели молча, созерцая последствия этого мелкого кризиса. А потом Карабас, вместо обычного и ожидаемого гнева вдруг заговорил тихо и устало, печально отложив огромную ложку на край стола. — Вот так вот всю жизнь. Всю жизнь. Трудишься, выбиваешься из сил ради искусства, учишь этих болванов, даешь им крышу над головой… А они что? Думаешь, полицейский, распивание моего абсента и битье моих бутылок вина — самое страшное, что у нас происходит? О, нет. Один раз в моем театре было совершено настоящее преступление. Жавер невольно напрягся, словно пес, почувствовавший манящий запах добычи. — Говорите, — почти потребовал он, забыв все свои мысли о скором уходе. — Так вот, я пригрел в своем театре самого настоящего вора, — выдержав драматическую паузу, Карабас продолжил. — Взял парня из жалости. Тоже не умел ничего — ни играть, ни даже читать. Зато сильный был, как медведь, — этого не отнять. Аппаратуру на себе таскал, шатер ставил, сцену сколачивал. А! Еще с деревом работал, как бог. Резал все, клеил — в общем, работа находилась. А один раз, представляешь, ехали через болото, а тарантас — раз! — и увяз в трясине. Ну, думаю, конец пришел моему театру… А этот парень, вот не вру, впрягся в эту раздолбайку, словно еще одна лошадь — и вытащил, представляешь, вытащил! И Карабас звонко хлопнул себе по колену. Жавер застыл. «Ну… Меня он вытащил, да. Жизнью рискнул, можно сказать», — Фошлеван вчера тоже смеялся. И все же этого не могло быть. Или… — Продолжайте, — и подавил в себе позорное желание закрыть руками уши. — Да рассказывать там дальше и нечего. Платил я ему мало, конечно, но с чего бы мне неграмотному болвану свое золото дарить? Был бы благодарным, что кусок хлеба имеет и крышу над головой, так нет же — все твердил, что мало ему, что детям и сестре его тоже есть надо — так я что, в ответе за его сестру и ее выводок? — Карабас мрачно откусил кусок хлеба. — Ну вот как-то ночью он и полез в мою кладовую. Набил полные карманы хлеба, дурак! Как будто не знал, что я имущество театра берегу, как зеницу ока… Ну да ничего, подлый воришка получил по заслугам! Эй, полицейский, ты чего это?.. — Имя… Скажите мне его имя! — Уголовный Кодекс обжигал руки, словно пламя очага, а пустота в груди давила и снова заполнялась глухой, непроницаемой пустотой. Заговорили они с Карабасом одновременно. — Жан Вальжан. А затем Жавер стремительно вышел из комнаты, не попрощавшись и не замечая ничего вокруг. Он не слышал тихих голосов в темноте гримерки — о каких-то переменах, о скором освобождении… Он не слышал ничего. И только на выходе с удивлением почувствовал, что что-то, точнее, та самая «бесполезная марионетка», вцепилась руками в полу его редингота и опустилась на колени. — Прошу вас, прошу вас, господин. Сжальтесь надо мной, я вижу, вы честный человек, вы не такой, как хозяин… Сжальтесь, у меня есть дочка! Проверьте, в порядке ли она, господин полицейский, умоляю вас! Он резко отпрянул, вырываясь из цепкой хватки. — Я тебе пока не полицейский. Уже у самого выхода он обернулся и произнес, уже почти привыкая к этой пустоте: — Но очень скоро я им стану. И постарайся не попадаться мне на глаза, если снова вздумаешь ударить почтенного гражданина. *** — Подайте на пропитание! — Герои войны не могут принести своим малюткам куска хлеба... — Три голодных... — Пять голодных ртов ждут дома! Сам не понимая, зачем, Жавер остановился напротив странной парочки. Быть может, их ложь показалась ему слишком наглой, возможно, что уже сейчас он не мог позволять попрошайкам безнаказанно разгуливать по улицам... Мысль о том, что он лишь постыдно тянет время, Жавер старался загнать куда подальше. Заметив, что их крики привлекли чье-то внимание, нищие заголосили еще сильнее — перебивая друг друга, путаясь в словах, а невысокий и тщедушный лис пару раз даже перебросил костыль из одной руки в другую, словно сам не мог решить, на какую ногу ему захромать в следующий момент. — Всего несколько монеток для наших... пяти крошек. Облезлая толстая кошка подвывала компаньону басом, из-за чего усы ее, крайне похожие на самую настоящую человеческую бороду, подпрыгивали и топорщились. Медленно скатилась из-под круглых и темных очков слеза — борода или же усы моментально ее высушили, невольно пресекая попытку трогательной сцены. — Освободите улицу. — Всего несколько... — Повторять дважды мне не хочется. — У господина совсем нет сердца! — воскликнула вдруг кошка и залилась слезами, отвратительно всхлипывая. И почему-то пустота внутри теперь необъяснимо радовала. Жавер ухмыльнулся. — Действительно, сердца у господина нет. Зато есть правило, запрещающее просить милостыню на улицах города. — Думая совершенно о других правилах и их нарушителе, он все же раскрыл книгу на необходимой странице и буквально сунул ее под нос "хромому" лису. — Освободите улицу, повторяю в последний раз. — Какая... хорошая книга, — совершенно другим голосом вдруг произнес попрошайка, скользнув руками по переплету — Жавер тут же отдернул руку, пряча Кодекс подальше. — Это же Кодекс Наполеона... Вещь старая и удивительно...ценная. Маленькие глазки зажглись крайне неприятным огнем. — Помню, помню, когда-то мне доводилось даже сражаться за человека, чьим именем названа эта... дорогая вещичка. И что со мной стало? И где я теперь? Кошка зарыдала снова, пробормотав лишь: "бедный месье Тенардье". Вдохновленный поддержкой, Тенардье продолжал, от волнения даже отбросив костыль на камни мостовой: — Осталась лишь старая шпага да бесполезный револьвер! И зачем они мне, скромному ветерану войны? Рисовать с них картину о былых подвигах?... — Револьвер, говоришь? — Жавер нахмурился. — Самый настоящий. Все еще помнящий огонь славной... — Неважно. За сколько ты мне его продашь? — Ох, господин, это невозможно. — Тенардье улыбнулся, обнажая неожиданно белые зубы, — Это оружие дорого мне как память. Да и в недобрых руках оно может принести несчастье... — В моих оно поможет эти несчастья предотвратить. Сколько? — Господин не стеснен в средствах? — Внезапно лис скользнул Жаверу за спину, заставляя того брезгливо поморщиться, а потом и вовсе отшатнуться от короткого прикосновения к шее. — Руки! — Всего лишь воротничок поправил. Под левым ухом, — ухмыльнулся Тенардье, разводя руками. — И, знаете, пожалуй, я подарю вам свой револьвер, господин полицейский. Тостуха возмущенно зашипела, но тут же смолкла, беспрекословно повинуясь своему компаньону. — Только вам придется пройти с нами до таверны, господин полицейский, — торопливо сказала она, нервно шевеля усами. — Я не полицейский. — А я — не Наполеон. Думаю, что это действительно прекрасно! — бодро возвестил лис и зашагал вглубь улицы. Костыль сиротливо остался на мостовой. *** В "Сержанте Ватерлоо" посетителей не наблюдалось. Сиротливая вывеска как будто заранее предупреждала, что ничего хорошего в этом заведении ожидать не стоит. — Козетта, живо на кухню! — с порога рявкнула кошка, как ни в чем не бывало снимая очки. — Ты же ее за водой послала перед самым уходом — не пришла еще, наверно. — Неблагодарная девчонка, вылетит на улицу к своей мамаше... — Толстуха, улыбаясь самой слащавой из возможных — ну, возможных для бородатых женщин — улыбкой повернулась к Жаверу, молча вставшему в дверном проеме. Входить он и не собирался. — Придется вам предложить лишь жалкие три корочки хлеба, господин полицейский. — Я не голоден, благодарю. — Вы проходите в дом — на улице темнеет, да и прохладно... — увещевала кошка, зачем-то судорожно косясь на дальнюю комнату. Судя по звукам, доносящимся из нее, Тенардье пытался отыскать револьвер. — Не стоит, я подожду. — Жавер осторожно огляделся по сторонам, предчувствуя... точнее, уже почти ожидая чего-то нехорошего. — Не подождешь. Заходи внутрь и выворачивай карманы. Живо! — Появившийся из комнаты Тенардье был вооружен злосчастным револьвером. Все наносное радушие слетело со старого лиса, как шелуха. "В театре точно врали", — горько подумалось вдруг Жаверу, а губы уже почти привычно сложились в презрительную усмешку. Он замер, приготовившись... — Я дважды повторять не стану! — Тебе и не придется. — С этими словами он швырнул злополучный Кодекс прямиком в ухмыляющуюся физиономию и выскочил за дверь. Он бежал, не разбирая дороги, в темноту, кажется, куда-то за черту города и вслед ему неслась отчаянная ругань и, кажется, даже пара выстрелов. — Говорила тебе, Монпарнаса надо было дожидаться, дурень! — Замолчи, облезлая! Ничего, он еще получит свое! А Жавер все бежал и пытался убедить себя, что вовсе не благодарен Вальжану за столь увесистый подарок. *** — Он вообще жив? — Скорее да, чем нет. По-моему, он просто спит. Эй, деревяшка, открой глаза! Развей наши сомнения! У второго, кажется, хватило наглости еще и потрепать его за бакенбарды. Зря. Резко открыв глаза, Жавер отвесил наглецу неслабую оплеуху и тут же вскочил на ноги, готовясь, по необходимости, защищать свою жизнь. — Фу, как грубо, месье. Впрочем, хозяин бил куда сильнее, можете особо собой не гордиться, верно, Анжольрас? — рассмеялся черный пудель, потирая лапой нос и смотря на Жавера лукаво, но абсолютно без злости. Стоящий рядом юноша — Жавер даже на миг засомневался в этом факте, но имя разрешило его сомнения — лишь неодобрительно поморщился, призывая товарища к порядку. — Не очень-то вежливо отвешивать незнакомцам пощечины, месье. Где же ваши манеры? — довольно холодно поинтересовался тот, кого только что назвали Анжольрасом. — Не очень-то вежливо трогать людей без их на то позволения, — ухмыльнулся Жавер. — Так что могу задать вам тот же вопрос. — У вас здесь нет права задавать вопросы. — Поверьте, у вас этих прав еще меньше. Думаю, театральным беглецам живется довольно неплохо за окраиной города... Верно, Анжольрас и, кажется, его верная собачка, да? Вам привет от, — тут он невольно замялся, но издевка требовала своего продолжения, — друзей. Анжольрас побледнел, как полотно, да и Курфейрак больше не улыбался. Наконец, юноша тихо произнес, сдерживая ярость. — Вы, месье, настоящий хам. И к тому же еще и подлый шпион! — Последнее слово он выплюнул, будто страшное оскорбление. Жавер рассмеялся. — Увы, вы слишком высоко оцениваете собственные жизни. Но, признаю, будь моя воля, я бы тут же вернул вас законному владельцу, чтобы... Договорить он не успел. Просто внезапно в голове помутилось, и Жавер понял, что плавно оседает на влажную траву. Анжольрас склонился над ним, сверкая на солнце золотыми или, как вдруг ему показалось в навалившемся тумане, голубыми волосами. — В чулан этого шпиона, Курфейрак. Друзья скоро будут с нами. А этот... этот нам еще пригодится. А дальше наступила темнота. *** В чулане тоже оказалось крайне темно. Зато слышимость была отличной. — И все же, я думаю, ты погорячился... — Ты слышал, что он говорил? Да он выдаст нас при первой же возможности! — Не сомневайтесь! — рявкнул он отчасти сердито, отчасти просто ради хоть какого-то развлечения. Голоса разом смолкли. — Как думаешь, им удалось сбежать? — Курфейрак, как Жавер уже научился определять по голосу, казалось, просто не мог молчать. — А если нет? А если они?... — То мы все равно будем готовы. А сейчас — нам надо просто ждать. — Смерти вы дождетесь, — снова не удержался Жавер, прихлопывая рукой особо наглого паука. — Если и дождемся — ты умрешь вместе с нами. — На этот раз Анжольрас не остался в долгу. Но, видимо, беглецам все же везло. Дверной колокольчик зазвонил, оповещая о приходе гостей. И скоро уже о Жавере забыли. Комнату наполнили веселые голоса, смех, заливистый лай. Веселая суматоха, казалось, проникала даже во мрак чулана, где перед Жавером уже высилась маленькая кучка контуженных пауков. Ему не было страшно. В конце концов, пустота в груди оказывала неплохую услугу, и все же, сейчас, сидя в кромешной темноте, Жавер поймал себя на мысли, что хотел бы оказаться в этом радостном шуме... Среди этих обреченных, нарушивших закон... но таких счастливых. Он яростно тряхнул головой, отгоняя мысли о подобных глупостях. — Мы ускользнули ночью. — Апчхи! Карабаса совсем свалила с ног моя простуда... — Твоя простуда чуть не погубила нас! — Это побег заслуживает того, чтобы его положили на стихи... — Скоро он явится за нами? — Все почти сорвалось, но этот господин нам помог! — Да, еще бы чуть-чуть — и нам всем была бы крышка... — Он нас вытащил, Анжольрас! — Да, верно... Апчхи! Правда, он искал кого-то... — Но, как видишь, не нашел и отправился с нами! — Ну что, готовим оборону? — Большое спасибо, месье... Если бы Жавер не сидел, сейчас бы ему все же пришлось куда-нибудь опуститься. — Жан Вальжан. Я рад был помочь. А искал я своего... — Голос стих. Вальжан, казалось, и не собирался продолжать. И Жавер был благодарен ему за это. — Боюсь, месье Вальжан, сейчас это уже не важно, — печально произнес Анжольрас. Впервые в жизни Жавер был с ним абсолютно согласен. — Скоро Карабас доберется сюда и, к сожалению, выйти теперь вы уже не сможете. Мы теперь по одну сторону баррикады. Впрочем, шпион Карабаса недооценил нас и тоже не сможет уйти живым. Может, это послужит вам утешением. Последовала минутная тишина. Жавер с силой прихлопнул очередную тварь. — Позвольте мне... взглянуть на этого шпиона. — Да, пожалуйста. — Нет, даже не надейся! — Голоса — его и Анжольраса, наложились друг на друга. Впрочем, право выбора Жаверу в этом вопросе не принадлежало. Дверь чулана распахнулась, и он на миг прикрыл глаза, силясь скрыться то ли от обжигающего, режущего света, то ли от... — Что ж, этого следовало ожидать, — мрачно ухмыльнулся Жавер, щурясь на оторопевшего, растерянного Вальжана. Похоже, по нелепости своего конца его жизнь превзойдет даже свое начало. *** — Позвольте мне разобраться с ним самому. Сначала Жаверу показалось, что он ослышался. Но, судя по решительному взгляду Анжольраса, со слухом ему, к сожалению, повезло. — Он ваш, если вас это утешит. Только уведите его из дома. У вас есть револьвер? Вальжан, бледный, серьезный, отрицательно покачал головой. — Тогда возьми мой, старик. И, может, примешь стаканчик для храбрости? — Подошедший клоун в размазанном белом гриме заставил Анжольраса недовольно поморщиться. — Снова напился... — еле слышно прошептал он. Однако и этого шепота хватило, чтобы остановить пьяную вальяжность клоуна. Разом подобравшись, последний просто передал оружие Вальжану. — Я сегодня — ни капли. Мы ведь тебя искали. И ушел. Анжольрас последовал за ним. Минуту Жавер и Вальжан просто молча смотрели друг на друга. И опять Жавер проклинал эту невозможную покорность. Интересно, — подумалось вдруг, — если пуля попадет в дерево — потечет смола? — Иди за мной. — Вальжан даже не потрудился обернуться. Да и зачем? Из дома они вышли в абсолютной тишине. Только вот куклы провожали Жавера такими взглядами, что ему хотелось попросить Вальжана спустить курок прямо здесь. Их жалости он перенести не мог. Остановились они за аккуратной калиткой, когда крашенные доски полностью скрыли их от любопытных глаз. И Жавер вдруг ощутил, что невероятно устал. От ожидания, от глупости и от пустоты этой в груди. Тяжело выдохнув, он прислонился к теплым доскам — почти таким, как и он сам. И улыбнулся. — Стреляй уже. — Пойдешь через мост. Первое мгновение он даже не понял, к кому Вальжан обращается. А когда понял, оставалось лишь бессильно зарычать — от ярости и запоздалой обиды. — Издеваешься? Добрый хозяин, очень добрый... — Пройдешь через мост и скоро будешь в городе. Дома... дома разберешься сам, думаю. Возьми вот, может, понадобиться защититься чем-то покрепче кулаков. — Вальжан протянул ему револьвер. Не поднимая рук, почти вжимаясь в стену, Жавер сдавленно выдохнул, глядяв лицо этому... преступнику. — Я все знаю. И ты знаешь, что я все знаю. Тебе не скрыться, Вальжан. Я шел арестовать тебя, шел бросить обратно в кандалы! Думаешь, сейчас мое намерение изменится? Стреляй же! Это твой последний шанс! Вальжан покачал головой. — Грош цена тому мастеру, кто поднимет руку на свое творение. Мне жаль. Простите меня. А револьвер все же заберите. И развернулся, направляясь в сторону дома. Не оборачиваясь. Дрожащей рукой Жавер поднял из пыли револьвер. И прицелился. Преступник продолжал идти, а солнце освещало его седые волосы не менее ярко, чем у других, порядочных людей. Грудь сдавило страшно, больно. Пустота заполнялась, выбивая последние крохи дыхания. Только вот отсутствие пустоты пугало гораздо сильнее... Жавер опустил револьвер. А затем бросился бежать со всех ног, не оглядываясь, проклятый, сломленный. Потому что грош цена тому творению, что поднимет руку на своего хозяина. *** Он не помнил, как оказался на мосту. Вдали слышались торопливые шаги и злобный гомон — Карабас действительно приближался, причем, кажется, Тенардье не упустили своего шанса присоединиться к хищнику покрупнее. Ему было все равно. Несколько раз он подносил револьвер к виску — и столько же раз опускал. Мыслей в голове было столько, что выстрелить в их средоточие казалось невозможным. Он отпустил преступника. Преступник спас ему жизнь. Вальжан был вором. Вальжан был его создателем. Но самая страшная, самая пугающая мысль рождалась в ноющей груди. Вальжан мог бы быть ему другом. Но теперь — поздно. Медленно, тяжело Жавер опустил руки на парапет — как и револьвер минутой ранее. Все действительно было поздно. А вода в пруду была темная, вязкая, почти как и пустота. Всего шаг — и она снова наступит. Шаг был сделан. *** — Ты бы еще шляпу на парапете оставил. Для пущей красоты. Жавер открыл глаза. Немного шатало, и пол уходил из-под ног... Впрочем, это была не его проблема, так как находился он на огромной кувшинке прямо посередине пруда. А над ним склонилась огромная черепаха. Жавер закрыл глаза. — Ну что ты трагедию изображаешь? Живой ты, слава Богу и этой кувшинке. — Не жив. Все слишком поздно. — Время действительно не раннее. Что за беда-то с тобой приключилась? И почему-то Жаверу показалось, что хуже уже не будет. Он спрыгул с моста, теперь плывет на огромной кувшинке и его душевным здоровьем интересуется огромная черепаха... И он рассказал все. Про чулан, про Кодекс, про воровство, про старую каморку. И ему становилось легче. То ли потому, что, произносимые вслух, его мысли оказывались не столь ужасными, то ли потому, что его внимательно слушали и улыбались в ответ. — А я его знаю, — просто сказала черепаха, стоило ему умолкнуть. — Вы? — Ему тоже было плохо, как и тебе сейчас... Лет триста... Кхм, нет, тридцать тому назад. — Он... тоже?... — Нет, ума у него, только не таи обиды, все же побольше было, чем у тебя. Добрая беседа да небольшая помощь — и он ушел другим человеком. — Люди не меняются. Жавер судорожно сжал в руках край кувшинки. — Да неужели? И черепаха подалась вдруг вперед, осторожно касаясь его лба чешуйчатой, но удивительно теплой лапой. Жавер не отстранился. Даже подался невольно ближе, принимая нежданную ласку. — Посмотри на себя, друг мой. Посмотри и скажи мне, меняются ли люди. Перебравшись на край кувшинки, он осторожно заглянул в мутную гладь. Пустоты больше не было. Лишь веселые, солнечные блики и... — Человек... — Пораженно выдавил Жавер, и, все еще не веря, коснулся водяной кромки. Человек протянул руку ему в ответ. И улыбнулся. Вода вдруг мелкой рябью, хотя дождя не было и в помине. — Меняются... Люди меняются. Меняются! Черепаха улыбалась в ответ. — Как мне называть вас? — Спросил он минуту спустя, вытирая глаза рукавом редингота. — Не думаю, что это важно. Но ты можешь называть меня Мириэлем, — покачала головой черепаха. — А он... Мы все еще?... — Жавер потерянно опустил глаза, не в силах выразить самый главный, самый сокровенный вопрос. — Я ведь больше не его творение... — Все мы творения Одного. И, честно говоря, как был ты дубиной, так и ею и остался — ну кто мог еще придумать утопиться, будучи деревяшкой? В новом теле, как очень скоро понял Жавер, был один очень большое недостаток — оно умело краснеть. — Никогда не поздно меняться, — улыбаясь, закончил Мириэль, но тут же стал серьезнее. — Впрочем, я слышал выстрелы на берегу, так что поспешить все же придется. Ты же полицейский — наведи там порядок. Думаю, он будет тебе рад. — Я не полицейский, — улыбнулся Жавер. — Но скоро, очень скоро им стану. *** Добраться до домика труда не составило. На заборе виднелось несколько свежих трещин — следов выстрелов. Впрочем, видимо, нападавших было не столь много. — Приблизишься еще на шаг — умрешь. — Жавер был почти рад услышать знакомый голос. — Кто ты и что тебе нужно? Ухмыльнувшись, он заглянул через забор и даже махнул рукой в знак приветствия. — А не узнаешь? Через несколько минут он был уже внутри гостиной, окруженный веселой болтовней, удивленными возгласами и просто взглядами. Только одного не хватало. — Где Вальжан? Голоса разом смолкли. — Где Вальжан? — повторил он уже громче, чувствуя, как скручивается в груди липкий страх. — Он согласился обменять свою жизнь... в обмен на наши. Думаю, сейчас он у Карабаса. И снова будет работать на него. — И вы согласились? — Казалось, рычание — единственный звук, которым он сейчас мог разговаривать. Куклы потерянно переглянулись. — Он и не спрашивал. — Апчхи! — Сам ушел... — Тихо так. — И что нам было делать?... От улыбки Жавера даже Анжольраса пробрала невольная дрожь. — Спасать, конечно. И Карабас сильно пожалеет, что вообще подался в театральное искусство. От радостных взглядов, со всех сторон устремленных на него, захотелось укрыться или хоть провалиться сквозь деревянный пол. Жавер почувствовал, что снова позорно краснеет. Пытаясь скрыть смущение, он тихо пробормотал: — Ну ведь правда его постановки — лживый бред. *** — А это точно хороший план?... — А ты лучше предложи. — Апчхи! — Жоли, тихо ты. — Простите... — Это так поэтично... — Тихо всем. — Жавер остановился, глядя на мерцающий в темноте леса огонь. — Дальше я пойду один. Но как только понадобитесь... В общем, ждите выстрела. Он уже хотел шагнуть к поляне, как на его плечо опустилась рука. С недоумением оглянувшись, Жавер понял, что даже не одна. — Удачи, — нестройный и тихий хор голосов. — Спасибо. Он шел осторожно, крадучись, сливаясь с тенями. Возможно, если бы его сейчас увидели преподаватели полицейской академии, он был бы зачислен в полицию без экзаменов... Нет! Жавер тряхнул головой, отгоняя преступную мысль. По правилам все должны сдать экзамен, значит, будет сдавать и он... Миновав последнее препятствие, он притаился за широким стволом дерева и приготовился ждать. И слушать. — Сейчас они наверняка уснули... Можно взять домик приступом. — Как же мне не терпится приложить им хоть по десять пиявочек!... — Утихомирься, Монпарнас, они же куклы. Что им до твоих пиявок? — Мои пиявки... — Замолчите, болваны. — Карабас вышагивал перед огнем, перекинув бороду за плечи. Тенардье моментально замолкли, лишь франтоватый юноша продолжал прижимать к себе непонятную баночку с чем-то крайне мерзким. — Сейчас мы вернем мне моих кукол. — Ты не посмеешь. Ты дал слово. С непонятной радостью узнал Жавер этот голос. Вальжан, связанный, но живой Вальжан мрачно смотрел на своего бывшего хозяина. — И ты мне поверил? Ты, после того, как я не платил тебе месяцами? После того, как я практически сделал тебя рабом? — Я верил в лучшее даже в тебе... — пробормотал Вальжан, побледнев. Жавер со всей силы сжал в руке револьвер. Еще не время. — Напрасно, старый дурак. Я получу и кукол, и тебя. Как в старые времена, не находишь? — Карабас издал противный, резкий смешок. Тенардье захихикали следом. — Сейчас кто-нибудь из вас пойдет и проверит, уснули ли они. Смех моментально стих. — Я не пойду — я хромой! — взвизгнул лис и схватился за ногу. — Я не вижу дальше своего носа! — не уступала ему толстая кошка. — Пиявочкам вреден лишний стресс... — меланхолично проинформировал Монпарнас. — Тогда я лично запихну вас всех этим мятежникам в окно! — заорал Карабас, потрясая кулаками. Еще не время. Жавер выжидал. — Бросим жребий! — Да, да... Бросим! — Но где взять шляпу?... Пора. Жавер вышел из тени, оскалившись. — Я бы предложил вам свою, но, увы, господа, шляпы у меня пока нет. Заметив пораженный взгляд Вальжана, он улыбнулся еще шире. — Но, надеюсь, мы очень скоро исправим это упущение. И Вальжан улыбнулся ему в ответ. — Т-ты не посмеешь! — рявкнул Карабас, впрочем, уверенности в его заявлении не чувствовалось. — Ты один, деревяшка, против нас четверых! — Пятнадцати... — Улыбнулся Монпарнас, — Ты опять забыл про моих пиявочек. Но Жавер продолжал улыбаться, качая головой. — Нас все равно больше. И раздался выстрел. *** Встречать восход солнца в лесу — самое хорошее в мире занятие. Встречать восход солнца в лесу у костра, в кругу друзей — лучшее занятие в мире. Карабас, развенчанный монарх, был надежно привязан к дереву вместе со своей бандой. Борода оказалось фальшивой и теперь "король театра" походил на грустную и попорченную временем грушу. Об этом не преминул сообщить Жеан Прувер в своей новой поэме о "Подвигах Революционного Театра". Жавер лишь молился богу, дабы поэт догадался хотя бы заменить его имя на что-нибудь вымышленное. Иначе совсем засмеют в городе — а будущему инспектору полиции такая слава не нужна. Достаточно было и того, что Вальжан тихо спал на его плече. На любопытный взгляд Анжольраса он отвечал ухмылкой и вызовом. Тот смущался и отворачивался — на его плече посапывал Грантер. На траве медленно оседали капли росы и Жавер зябко передернулся под теплой тканью редингота. Еще один минус нового тела... Или все же плюс? — Думаю, нам теперь пожизненно светят бесплатные походы в театр, — сонно пробормотал Вальжан, потревоженный его дрожью. — Не люблю театры. — Я тоже не особенно, если честно. Улыбнулись. Помолчали. — Значит, все же будем вместе поднимать телеги? — Добрые дела всегда найдутся, не сомневайся. — У этих Тенардье есть маленькая девочка... — Козетта, да? Я слышал, они посылали ее ночью за водой. Они переглянулись. И потребность что-либо говорить отпала. — ...Думаю, в театр все же придется ходить. Ребенок же. Куклы вокруг дружно рассмеялись, и даже Грантер счастливо улыбнулся сквозь сон. *** Где-то далеко, на самой окраине маленького городка Монтрейля, жил бедный старик Жан Вальжан. Денег у него почти не водилось, зато друзей было — целый город. Каждое воскресенье, надевая парадную рубашку и ведя за руку нарядную и хорошенькую девочку, Вальжан шел в самый большой в городе театр. Он покупал девочке мороженое, а потом они занимали центральные места в первом ряду. Билета у них никогда не спрашивали, как и у высокого полицейского, который неизменно садился рядом. Он смущенно отбивался от попыток накормить себя мороженым, а когда представление начиналось, откидывался вглубь кресла, скептически хмурясь при взгляде на происходящее на сцене. Но если полицейский и хотел бы сказать что-то нехорошее про спектакль, детская ладошка тут же накрывала его губы, строго пресекая любые разговоры. Вальжан улыбался и был счастлив. И, если бы кто-то отнял детскую ручку от губ Жавера, то он бы увидел, что тот тоже улыбался.