Абсурд шагает в ногу со временем

Вот он. Обыкновенный хомяк. Щёки — во! Шубейка из недорогого меха. Хома стоит на задних лапах и смотрит вдаль. Чуть какая опасность: лиса или пионеры — нырь под землю! Тут в норе Хома никого не боится. Закроет глаза и спит. Когда мы спим, мы все хорошие. Когда Хома не спит, он шныряет по полю. Зёрна собирает. Воришка, значит. Но это мы знаем, а он не знает. Видит, зёрна осыпались — хвать! Будто так и надо. Думает — ничьи. Поэтому его считают вредителем. Он так не считает. Почему? А потому! Лучший друг Суслик нередко Хому во всём слушается: Хома на целых полгода старше. Значит, умнее. Правда? «Ты хорошо сохранился, — говорит ему Суслик. — Ну, уцелел!» «А если б не уцелел?» — хмурится Хома. «Тогда бы ты не был на полгода старше», — улыбается Суслик. Такие вот они, дружки!*       Эх, хорошая, однако, книга «Приключения Хомы и Суслика». Добрая такая. Душевная. И даже смысл в ней глубокий есть. И кому ни дай прочитать - ребятенку или взрослому, - ни у кого она тоски и депрессии не вызывает. Все довольны. Все радуются. У всех она одни только положительные эмоции создает.       Не то, что Чехов с его гребаной «Каштанкой», после которой пресловутый «Хатико» начинает казаться очередным выпуском «Камеди клаба».       Чертова «Каштанка». Как же она мне душу выела! Сколько истерик из-за нее было, сколько рыданий!.. Господи, да у меня смерть половины моих любимых персонажей в «Дарах Смерти» столько слез не вызвала, сколько эта чертова «Каштанка»! А ведь я ее трижды перечитывала. И трижды рыдала. А после прочтения краткого содержания вообще пол урока в туалете проревела.       Ну серьезно. Все психологические драмы, книги, где все умирают, как правило, вызывают у меня или легкую грусть, что редко, или вежливый интерес. А иногда даже желание увеличить число «попавших под раздачу» героев. Но стоит при мне только упомянуть обошедшуюся без лишних жертв «Каштанку», как у меня слезы на глаза наворачиваются.       Вот! Стоило только ее вспомнить, и уже всхлипывать начала!       Спокойно, Плюшкина, спокойно, все хорошо.       В конце концов, не все с этой твоей «Каштанкой» на самом деле так плохо. У нее тоже есть свои положительные стороны.       Например, уровень травматичности ее перечитываний много ниже, чем у перечитываний тех же «Хомы и Суслика».       Ну или, по крайней мере, моменты, когда ты ее перечитываешь, в отличие от «Суслика», не так четко отслеживаются по твоей медицинской карте.       А если и отслеживаются, то такой пугающей тенденции, как в случае с «Хомой», не составляют.       Обнадеживающе, ничего не скажешь.       Кстати говоря, слова про медицинскую карту были не так уж далеки от истины. Что уж скрывать, каждое прочтение «Хомы и Суслика» запомнилось мне чем-то знаменательным.       В первый раз это был закрытый перелом руки, многочисленные ушибы и разбитая голова с подозрением на сотрясение. Помнится, я тогда, для того, чтобы никто не заставил читать какую-то стремную книгу про какого-то непонятного Хому и не менее мутного Суслика, полдня пряталась на чердаке. А потом, когда голод пересилил мои принципы, и я была готова капитулировать, и даже начала спускаться вниз, лестница уж больно вовремя решила отойти к праотцам и крякнулась под моим весом. Воистину, отсутствие тяги к просвещению губит человека…       Во второй раз я, увлекшись одним больно захватывающим рассказиком, поскользнулась на лестнице и пролетела два пролета. Все бы закончилось очень грустно, приземлись я тогда на жесткий пол, а не на мягкого бомжа дядю Сашу, который после своего неосознанного подвига две недели лежал в больнице, а потом и вовсе переехал жить в другой подъезд. А так обошлось вывихом, трещиной в руке да обыкновенными синяками.       Последующие обращения к «Суслику» были не мене чреваты на разного рода травмы: я резалась страницами так, что приходилось накладывать швы. Меня лишали сознания тарелкой фризби, пока я тихо, никому не мешая, читала на лавочке. Меня чуть не затоптала стая детей, когда я гуляла с этой книгой в рюкзаке. Когда я только доставала эту книгу с полки, мне на голову сверху падал Советский Энциклопедический Словарь.       Последнее мне, кстати, запомнилось особенно надолго. Тогда я три недели ходила аки Царевна-Лебедь. Правда, у нее во лбу горела звезда, а у меня лишь символ прямоугольного треугольника, оставшийся от удачного приземления книжного уголка.       В общем, если вкратце, то именно эта книга окончательно уверила меня в существовании злокозненного рока. Но, несмотря на это, она мне, как вы уже, наверное, поняли, очень и очень понравилась. Я бы даже, наверное, пролила скупую слезу благодарности по отношению к моей маме, обратившей на эту книгу мое внимание. Но увы, мой полет с чердака с последующим приземлением были слишком грациозными, а прямоугольный треугольник исчез с моего лба не так чтоб уж очень давно. В общем, раны были еще свежи, и потому моей маман приходилось лишь довольствоваться знанием, что у ее дочери из всей прочитанной той литературы ее «наводка» по глубине испытываемых к ней нежных чувств может сравняться лишь с «Гарри Поттером».       Ну, и с «Поросенком Плюхом», конечно же.       И вообще, в пользу общей замечательности «Хомы и Суслика», несмотря на наше с ними не совсем удачное знакомство и не менее фееричные последующие встречи, лучше всего говорят не все эти мои хвалебные слова, а один только простой факт, что у Андрея (не без моей грамотной рекламы) их приключения вместо подпирания какого-нибудь очередного стола или полки (у Кросовкина в его комнате вся мебель только так и держалась – вот она, сила знаний!) вошли в почетнейший список прикроватной (не путать с кроватеподдерживающей!) литературы. Еще дальше – в число подподушечной - они не вошли лишь потому, что Андрейка так и не придумал, как впихнуть этот довольно увесистый томик между сборником анекдотов и «Основами психоанализа» Фрейда.       То, что не между «Сумерками» и «Пятьюдесятью оттенками серого», уже неплохо.       К слову, у Кросовкиных вообще была такая особая семейная любовь к Фрейду. Они его работу всячески нахваливали, характеризовали ее как «исключительно душевную» и всем советовали к прочтению. При всем при этом, дальше сороковой страницы ни один из них так и не продвинулся. Андрей рассказывал, что это произошло только один раз, и то у него тогда была жесткая-жесткая бессонница. А так он обычно отрубался на десятой. Дядя Петя был покрепче. Он засыпал на пятнадцатой.       Вообще, вся их психоаналитическая история началась около пятнадцати-шестнадцати лет назад. Толи дяде Пете кто-то подарил эту книгу, толи он купил ее в одном из закрывавшихся книжных магазинов, который раздавал остатки товара за бесценок – не знаю. Но, в общем, каким-то образом она у Кросовкина-старшего появилась. Пролистав ее дома и ощутив очень душевный убаюкивающий эффект, дядя Петя решил опробовать ее на маленьком Андрее, которому на ночь надо было что-то читать. Результат превзошел все ожидания. Три страницы Фрейда дарили ребенку восемь часов крепкого тихого здорового сна. Не сравнить с «Коньком-Горбунком», которого вначале надо было как минимум дважды перечитать от начала до конца, чтобы Андрей наконец уснул. А после трижды за ночь за ночь его успокаивать, поскольку у него от такого чтива были кошмары.       А вот мне в детстве Фрейда не читали. Я в детстве, что показательно, засыпала только под «Телепузиков».       Одно хорошо, что хоть не под «Покемонов».       Родители, кстати, божились, что поначалу пробовали со мной и этой «зависимостью» бороться ( они тогда еще лелеяли мечту и надежду сделать из меня нормального человека), и даже пытались переучить меня засыпать не под законных «Телепузиков», а, например, под стихи. Например, Тютчева.       Я их стараний, мягко говоря, не оценила.       Меня судя по всему, тогда до глубины души возмутило ущемление моих прав на получение информации, а также то, что вместо проверенных и любимых мультиков на сон грядущий мне начинали читать какую-то непонятную ( особенно для годовалого ребенка) хрень. Ибо стоило только прозвучать первому четверостишию, я начинала звереть, устраивать крики, слезы и сопли. Однажды в порыве чувств я оторвала полстраницы с «Весенней грозой» и живо ее зажевала, после чего выяснилось, что Тютчева я не переваривала (и не перевариваю) не только в духовном, но и в физиологическом смысле – целую неделю я потом маялась с животом.       Естественно, после этого случая «вечера поэзии» были оперативно прекращены и более не возобновлялись. На самом деле зря, конечно – надо было попробовать с другой книгой, на которую я бы среагировала менее… бурно. Да хоть тех же «Хому и Суслика» попытались бы почитать. Всем хорошо было бы: и родители бы хорошую книжку перечитали, и я бы более адекватным человеком выросла.       Ну, или хотя бы чуть более вменяемым.       Правда, как мне самой кажется, моя тогдашняя реакция на «приключения» не сильно бы отличалась от реакции на Тютчева, и потому чтения «Хомы» окончились бы так же бесславно и никакой практической ценности не принесли бы. Я бы, скорее всего, так же их возненавидела, а такое мои родители просто могли и не пережить: мы с Андреем питали к «Хоме и Суслику» нежные чувства, но до нежности моих мамы и папы нам было как до Луны пешком. Для них «Хома» был чем-то вроде тогдашнего «Гарри Поттера». Они даже организовали небольшой фан-клуб из своих родственников, друзей и знакомых, в который также входили я, Кросовкин и ( теперь уже после Андрейкиной грамотной рекламной компании) его папа. И если мы с Андреем, в основном, занимали наблюдательную позицию, то наше «старшее поколение», наоборот, устраивало жаркие обсуждения, временами, редко перераставшие в жесточайшие дискуссии, по сравнению с которыми разгорающиеся в интернете страсти вокруг уже упомянутого Поттера казались разговором двух старых интеллигентов. До рукоприкладства, конечно, не доходило – если поттероманов от него удерживали лишь экраны мониторов, то наших «любителей хомячков» - осознание, что рядом с ними есть несовершеннолетние, которых все еще надо было учить доброму, светлому, вечному, а не наоборот.       По крайней мере, такова была официальная версия.       Но, к счастью, подобное воинственное настроение, как я уже говорила, накатывало на них очень редко. В большинстве своем их обсуждения и дискуссии представляли собой вялые философские переругивания под рюмочку коллекционного чая, содержание которых было подчас очень, очень странным. Как-то однажды даже зашла речь, а вообще кто на какого персонажа похож и почему. Это коснулось и нас с Андреем в том числе. Про Кросовкина, насколько я помню, ничего определенного сказать так и не смогли, поскольку личность его оказалась для этого слишком мутной ( как говорил он сам – многогранной). А меня почти что единогласным решением соотнесли с Хомой.       Причем такое соотнесение произошло не просто так. За этим заключением стояла целая теория! Дело было, по их словам, не столько в каких-то особых моральных качествах или даже пресловутом внешнем сходстве, а в общей для нас с этим персонажем «Хомячковой сущности», проявлявшейся в практически фантастической способности находить в лежащем под ногами мусоре нечто ценное и почти маниакальном желании тащить это «ценное» в дом, если оно хотя бы гипотетически могло принести пользу в хозяйстве.       Эта теория вполне имела смысл, поскольку объясняла появление у нас дома коллекции целой стеклотары, собрания камней, достойного по размерам геологического музея, трех альбомов гербария, почти целого аккордеона и комплекта колес на трактор «Беларус       Родители мои, правда, в принципе не были в особом восторге от проявлений моей «хомячьей натуры» - из всех моих находок благосклонно был воспринят лишь комплект колес, и то только потому, что существовала реальная надежда, что однажды Женя найдет к нему еще и трактор. Именно поэтому у них было несколько отличное мнение насчет наших сходственных с Хомой черт. Им все же казалось, что статная фигура и видные со спины щеки сближают нас сильнее.       А если бы это сходство распространялось еще и на повышенную лохматость, то я бы сейчас была довольна жизнью, как вампир, попавший на пункт сбора донорской крови. А то если я еще полчасика еще тут посижу, то окончательно околею!       Стараясь не слишком громко стучать зубами, растираю заледеневшие предплечья.       Нет, не буду спорить, еще пару дней назад – да даже еще только вчера! – я действительно хотела, чтобы стало попрохладнее. Хотя бы чуть-чуть. И знаете, воистину было бы грешно жаловаться, что там наверху, в небесной канцелярии, остались глухи к моим молитвам.       Меня услышали. И даже более чем.       Возможно, конечно, просто в этот день у них произошел локальный катаклизм. Или сбой программы. Или же в этот день записывал приходящие прошения особо нерадивый служащий, из-за чего и произошла эта маленькая ошибочка.       Или я не права, и это никакая не ошибка, а просто проявление такой особой формы любви. Или, что вероятнее, ненавязчивого желания сжить меня со свету.       Хоть что-то из всего вышеперечисленного должно же объяснять, почему вместо и запрашиваемых, и предсказанных несколькими прогнозами погоды плюс двадцати пяти сейчас на термометре плюс девять.       Согреваю дыханием ладони.       Хотя, стоит отметить, что в этот раз высшие силы сработали очень оперативно. Если еще вчера днем стояла одуряющая жара, то вечером подул достаточно зябкий ветер, нагнавший облака, и уже ночью прошел достаточно неплохой дождик.       А утром мы проснулись уже в ледниковом периоде.       Как я уже говорила, ни в одном из просмотренных нами прогнозов погоды ничего о становлении нашего несчастного Лукова филиалом Антарктиды так сказано и не было. Все господа из метеобюро вполне слажено вещали о солнце, жаре и хорошей погоде еще на протяжении как минимум недели. Единственный намек на приближающуюся климатическую катастрофу можно было углядеть лишь в одном источнике – гороскопе, обещавшем одну чернуху, депрессуху проблемы и материальные трудности.       Так, по крайней мере, склонна была думать я, после того, как выяснилось, что этот погодный катаклизм я буду переживать лишь с двумя футболками, коротенькими шортиками да кое-каким бельишком. Ну и еще пижамой с Пикачу и бриджами, но их можно даже не считать, поскольку ни ту ни другую вещь надеть было нельзя: первая бы вызвала острый когнитивный диссонанс у определенных слоев населения (Андрейка ожидал, конечно, от меня многого, но не такого), а вторая – эпилептический припадок у меня, если бы я ее угробила.       И на этом, собственно, было все. Больше из одежды я ничего особо не брала. Ведь изначально предполагалось, что последующую неделю ( то есть, теперь уже две) я проведу в своем доме вместе с кучей самого разнообразного тряпья, подходящего на все случаи жизни, а не у Андрея на его импровизированных «тотами».       Так что, как видите, ситуация была аховой. Единственной вещью, не дававшей ей скатиться в безысходную, единственным светом во тьме тоннеля было то, что Андрей все-таки меня не бросил. Он всячески меня подбадривал («А представь, каково бы было сейчас здесь папуасу в травяной юбочке и лифчике из кокосов!»), разрешил пользоваться его гардеробом на безвозмездной основе. Хоть и последнее в свете того, что в половине его вещей я тонула, а другая на мне просто не сходилась, выглядело весьма сомнительно. Да что там! Кросовкин на этом не остановился и даже разработал целый план операции по вызволению нужных, если точнее – теплых, вещей из моего дома.       Такое внимание к моей скромной персоне было мне до чертиков приятно, удовольствие, получаемое мною от этого, было сравнимо лишь с удовольствием, испытываемым котом, выпускающим когти в дорогущее хозяйкино платье от Версаче.       И на волне таких приятных ощущений я бы даже, наверное, обрадовалась возникновению такого плана.        Особенно, если бы он не включал он в себя подкоп с последующим прорубанием топором дыры в полу.       И если б Кросовкин под понятием «вызволяемые теплые вещи» не подразумевал драные спортивки, тоненький хлопковый свитер с Микки-Маусом (я хотела с символом Даров Смерти, но бабушка связала только с Микки-Маусом), меховые трусы (?), бескозырку (?!) и длинные шерстяные чулки, оставшиеся от жившей когда-то давно до нас на даче бабушки, являвшие собой нечто среднее между импровизированным дуршлагом и утепленным (под суровую русскую зиму) вариантом эротишных чулочков в сеточку.       И радость моя была бы совершенно безгранична, если бы к возвращению Андрейкиного блудного папы, которое должно было произойти около сегодняшнего полудня, мы не имели дом в состоянии близком к постартобстрельному. Последний пункт действительно, если можно так выразиться, «стремАл не по-детски». Хоть, может, дядя Петя при виде того, что сталось с его домиком, и тех, кто это с ним сотворил, и не впал бы в неконтролируемую ярость – он за эти годы столько от нас с Андреем натерпелся, что уже просто разучился входить в такое состояние. Но вот указать в качестве нашего нового ПМЖ коврик под дверью моего дома вполне был в состоянии. Прецедент был. Андрей так неделю у меня в текущей пристройке в обнимку с зонтиком и кастрюлькой на раскладушке бомжевал. А учитывая, что к раздолбаному дому еще добавляется исчезновение коровы Мурки и появление ребят со светошашками, чьи личности скрывать уже бессмысленно, то получается, что данная перспектива должна рассматриваться как наиболее вероятная.       Но, в принципе, также существовал маленький шанс, что если дядя Петя вернется и найдет дом в идеальном состоянии (для дома, в котором идет капитальный ремонт), то возможно, он сможет принять пропажу Мурки за неизбежную жертву, а джедаев – как независящее от нас проявление вселенского зла. Попросту говоря, не выгонит нас из дому трехэтажным матом и пистонной очередью. И в этот маленький шанс мы отчаянно уцепились когтями и зубами.       Ну, как – мы. То есть я. Андрей после своего вчерашнего знакомства с Дартом Молом, последовавшего обморока и вывода из него с помощью одеколона «Гвоздика» ( Эня с Обиком нашатырь так и не нашли, но справедливо рассудили, что «Гвоздика» будет равноценной ему заменой) все-таки до сих пор мыслил чересчур фаталистично и не верил в успех данной затеи. К тому же ему чертовски понравилась идея с подкопом - он уже даже наточил топор. И потому все утро он склонял меня к ее осуществлению, аргументируя свою позицию тем, что тогда у меня не только будут теплые вещи, но и всем нам «отлученным от жилья» будет, где жить и прятаться, после того, как в наши буйны головы полетят пистоны. Я отражала подобные атаки как могла. Потому, что после появления такого подкопа, как я справедливо полагала, домой мне можно было просто не возвращаться. Мои родители тоже от нас с Андреем сильно натерпелись и были закаленными, готовыми ко всему людьми, но мне, честно говоря, казалось, что их реакция на столь смелое архитектурное решение будет сходной с «Я тебя породил, я тебя и убью!»       Помощь ко мне пришла оттуда, откуда вообще не ждали, а именно со стороны наших «Силовиков». Они, на время забыв все свои разногласия, под прикрытием того, что «им вдруг стало меня очень жалко», решили единогласно поддержать мою позицию.       Мне, честно говоря, не особенно верилось в их «благородный порыв души», и я подозревала, что куда больше им было жалко самих себя с зонтиком на раскладушке в обнимку с кастрюлей, но в тот момент я была принять любую поддержку.       Совместными усилиями нам удалось уговорить Андрея немного повременить с подкопом и вначале попробовать описанную выше комбинацию – привести дом в идеальное состояние, задобрить хозяина жилплощади, завести философский разговор и, когда речь дойдет до зла во всех его проявлениях, представить ему наших Адептов Силы. Потребовалось всего пятнадцать минут убеждений и одно невзначай оброненное Эней предложение опробовать его любимый фокус с удушением – и Кросовкин, громко возмущаясь, со скрипом развернул кипучую деятельность.       В доме сейчас был дым коромыслом. Эня, дядя Обик и Андрей навешивали входную дверь толи третий, толи уже четвертый раз за сегодня. Мол рядышком в коридоре переклеивал по подробной инструкции кусок обоев – за то время, пока я пребывала в бессознательном состоянии, на нем появилось шесть расположенных по кругу дырок, и, судя по довольной роже Эника и то и дело неосознанно почесывающему рога Молу, неслучайно. Шницель сидел тут же и внимательно контролировал оба процесса. В общем, все были при деле. Даже я, как бы ни странно это звучало с учетом того, на данный момент я сидела на бревнышке под кустом сирени и читала книжку. Но так казалось лишь на первый взгляд. На самом же деле у меня была «чрезвычайно ответственная» и «очень важная» миссия: следить за дорогой и, когда на горизонте появится сам «Гудвин, Великий и Ужасный» - то бишь Петр Петрович, незамедлительно известить об этом остальных.       На первый, опять-таки, взгляд это кажется очень нелогичным и даже бредовым: когда до часа икс остается совсем немного времени, а дел, наоборот, дохрена, обычно задействуют все находящиеся рядом рабочие руки, а не отправляют их на абсолютно бесполезное задание, по факту означающее собой прохлаждаться под сиренью.        Но если посмотреть на это с позиции того, что это было не реальное задание, а очень вежливая и деликатная попытка от меня избавиться, то , в принципе, все становится на свои места.       А если к этому добавить еще тот нюанс, что эти «рабочие руки» в преддверии столь важного события по способности к разрушению всего вокруг себя в радиусе километра дошли до уровня той саблезубой белки из «Ледникового Периода», то вообще какие-либо комментарии по этому поводу становятся излишними.       Да-да.       Я вообще, честно говоря, до сих пор удивляюсь, насколько ребята спокойно реагировали на творившиеся вокруг меня бесчинства. Меня даже ни разу не матюкнули. Ни когда я , слегка подпрыгнув, сегодня утром проломила крыльцо. Ни когда пельмешка, слетевшая с моей вилки, сбила на пол кухонный абажур. Ни когда дедовский, почти антикварный табурет, который когда-то два дня держал на себе десятитонную кухню, пока дядя Петя перезаливал столб под ней, рассыпался под моим седалищем. Мне ни слова по этому поводу не сказали. И после того, как я открыла только-только навешенную третий раз на петли дверь, и та аккуратненько вместе с кусками косяка вывалилась из проема, меня даже не попытались оскальпировать ножиком для бумаги       Даже не зашвырнули вслед тазик с тем, что по задумке должно было быть клейстером для обоев, а по факту – неизвестным науке веществом, по консистенции напоминавшем цемент и от тазика не отлипавшим.       Такая реакция, по идее, должна была радовать, но на деле же немного пугала.       Хотя, если уж говорить о последнем происшествии, то в нем виновата была не столько я со своей Темной Аурой, сколько светлый Рыцарь Без Страха и Упрека Энакин Скайуокер. Вернее так: клейстер закосячила, конечно, я, но виноват в этом Эня, поскольку именно он меня отвлек в самый ответственный момент. Ему, видите ли, вдруг сегодня взбрело в голову сделать зарядку. И не где-то, а именно за домом, куда выходило кухонное окно, и где было небольшое пустое пространство и даже шатающийся турник, на котором Андрей за четыре года, прошедших с момента его установки, подтянулся в общей сложности пятнадцать раз и на котором теперь обычно сушились простыни. И ладно бы Скайуокер просто там бегал и прыгал, просто мельтеша у меня перед глазами, так нет, этот толи слишком горячий, толи просто окончательно отморозивший свой мозг сегодня на ледяном полу ( с местом ночевки ему снова не повезло) мужчина еще и решил, так сказать, избавиться от мешающих физической активности предметов гардероба. То есть, немножечко оголиться. Я как совершенно обычная и нормальная представительница женского пола естественно обращала на няшку спортсмена-джедая несколько больше внимания, чем на кипящую в тазике гадость. А уж в момент, когда тот вместе с перекладиной от турника ухнул вниз, оно так вообще принадлежало ему безраздельно.       Последствия не заставили себя долго ждать, явившись ко мне в лице тазика с пристывшим к нему неизвестным химическим веществом и Андрея, протягивающего мне «Приключения Хомы и Суслика» с жутчайшей улыбкой на всю физию. Эта по задумке, видимо, милая и дружелюбная улыбка вышла у него настолько маньячной, что если бы режиссер Кристофер Нолан увидел его в тот момент, то сразу и без разговоров взял бы на роль Джокера в своем фильме. Кросовкину бы даже наносить устрашающий грим для этого бы не потребовалось.       Так вот, представ передо мной с книгой, Андрейка, все продолжая «ободряюще» мне улыбаться, что-то долго и нудно мне говорил о том, насколько это важно и почетно – сидеть на улице и ждать дядю Петю, и не важно, что появится он здесь минимум минут через сорок. Не слушая моих протестов, он практически насильно всучил мне книжку («чтобы скучно не было и чтоб ты в дом не торопилась») и почти что пинками вытолкал за дверь. Он бы еще для пущей драматичности громко ею хлопнул, но, увы, хлопать было нечем: дверки в проеме пока не было, и лишь Эня с Обиком потихоньку стругали там новый косяк. Собственно, именно поэтому я сейчас оказалась здесь, под сиренью, и куталась в Андрейкину безразмерную толстовку гоп-стоповского вида, которая ни черта не грела, держа на коленях книжку и иногда даже посматривая на дорогу, которая что в одну что – в другую стороны выглядела пустынной, как холодильник после набега джедаев.       Стоп.       Стоп, стоп, стоп.       Чу, кто это там?       Ба!       Матерь божья! Какие люди, мотать мой лысый череп!..       Так, что-то меня занесло.       Олег! Олег Смольников собственной персоной!       Охренеть. Ну он и оброс за прошедший год…       Как его старший брат Виталик стал. Ну вылитый. Только травинки в зубах не хватает. И оценивающего взгляда ореховых глаз из-под густых бровей.       Я хорошо помнила этот взгляд. Он четко врезался в мою память. Сопровождал меня, пока мои перепуганные насмерть друзья вытягивали мою тушку из оврага. Он обращался ко мне, пока я, не реагируя на их вопросы всхлипывания и успокоительный-бег-по-кругу, задумчиво глядела вдаль на заходящее солнце. Он не отставал от меня даже тогда, когда я, выбирая из шевелюры листики, веточки и прочие последствия моей «мягкой посадки», вдруг ни с того ни с сего разразилась тоскливым воем.       Я хорошо, детально запомнила тот день, когда совершила свое первое убийство.       У Витали он наверняка тоже остался в памяти. В конце концов, не каждому в день своего совершеннолетия приходится ночью в поле хоронить зайца под мои полупьяные причитания и слезные просьбы не выдавать «Гринпису».       У Андрея, кстати, тоже. Могилку-то ему пришлось копать.       Реакция, правда, на этот инцидент у них была совершенно разной: если Кросовкин постоянными упоминаниями об этом инциденте в последствии проедал мне плешь и высасывал мозг на протяжении целого месяца, до тех пор пока его друг, Стас Горюхин, сжалившись надо мной, не рассказал мне пару занимательных подробностей об Андрее, его спортивных изысканиях и утренней пробежке в особенности, то вот Смольниковы, - что старший, что поменьше, - не вспоминали и даже ни разу не заговаривали о нем. Как мне говорил Олег – в конце концов я не выдержала, загнала его в безлюдные поля за деревней и заставила выложить всю правду-матку – его старший брат остался под сильным впечатлением от того, как мы отметили его восемнадцатилетие, и жутко боялся накликать на свою или любую другую находящуюся рядом голову повтора этой русской, более жестокой версии «Кто обидел Кролика Роджера», в которой ушастого не обвиняют в убийстве, которого тот не совершал, а хоронят, подсвечивая себе экраном телефона. Именно поэтому Виталя сам избегал всяких упоминаний этой темы и старался перевести разговор в другое русло, если упоминать ее начинал кто-либо другой - в «сиквеле» вполне смертью одного только зайчика могло и не обойтись.       Но через какое-то время одних только превентивных мер Витале показалось недостаточно. Незамедлительная первая помощь пострадавшим от моей Темной Ауры виделась ему куда более полезной вещью, чем предотвращение выхода сиквела «Кролика Роджера». Ему как человеку, имевшему опыт общения с Андреем и Олегом, членами мега-популярного музыкального объединения по художественной игре на ложках, и со мной, местным фольклорным элементом, - то есть, с людьми, имеющими местечковую значимость – временами хотелось сделать что-то тоже большое, хорошее и значительное, чтобы подобную значимость приобрести. Даже просто в собственных глазах. В общем, Виталя решил, что «этому городу нужен герой», обзавелся чемоданчиком первой помощи, нарисовал на картонке кривую маску Анонимуса и стал моим личным сталкером.       А ведь мальчику было восемнадцать лет. Он по баллам даже в медицинский на бюджет смог поступить.       В общем, кончилась вся эта эпопея приведением незадачливого Бетмена под белы рученьки к местному участковому элитным отрядом, сформированным из местных алкоголиков, которым пообещали ящик водки, если они поймают «этого гребаного маньяка с картонкой на роже, преследующего бедную девочку». А также крупной ссорой со мной и Андреем, на чью паранойю его постоянное незримое присутствие подействовало чрезвычайно пагубно.       К счастью, в своей семье Виталик был единственным человеком со столь «повышенным уровнем социальной ответственности». Остальные его домашние, в том числе и младший брат смогли избежать этого «недуга». Правда, в случае Олега это не означало наличия у него здорового скептицизма и общей нормальности – меньшего Смольникова просто клинило в другую сторону.       Олежа был буддистом.       Последние семь лет он в меру возможностей следовал пути духовного самосовершенствования, старался достигнуть просветления и читал буддистские тексты, от древности до наших дней. Последние, кстати, конкретно его увлекали – избранные места некоторых из них Олег мог почти что дословно цитировать или пересказывать, чем, собственно частенько и занимался.       Именно поэтому, кстати, у них с Андреем не сложилось таких корешатских отношений, как, например, у Кросовкина со Стасиком или со мной. Ведь стоило только Олегу начать приводить в пример или пересказывать один из своих текстов с языколомательным названием от автора с не менее языколомательной фамилией, как Андрэ в тот же момент выпадал в астрал. У меня такие моменты проходили куда как легче: когда Смольников начинал свои вольные пересказы, у меня просто срабатывал отключатель внимания, и я, пока тот ораторствовал, наблюдала за птичками, бабочками и тем, как красиво бликует свет на обломках крыши вон той сараюшки. А вот Кросовкину приходилось совсем туго. Если бы выражение его глаз можно было представить в виде картинки, то это было бы настоящее «Белое безмолвие», белая пустыня, все звуки которой – тихий свист в ушах северного ветра. И вот такое «безмолвие», накатывающее по нескольку раз на протяжении каждого разговора, увы, не способствовало налаживанию достаточно близких отношений.       У нас с Олегом, напротив, были очень неплохие и теплые отношения. Он был из тех немногих людей, которые, осознав, какую я из себя представляю разрушительную силу, не бросались бежать прочь без оглядки. Но Олег, в отличие от всех остальных, не просто терпел мою «разрушительность», но вовсе не видел в ней ничего такого, что бы его не устраивало. Как он сам говорил, общение со мной и контакт с моей Аурой помогали ему осознать один из главных буддистских постулатов - что жизнь есть страдание, а также быстрее постигать Дзен и приближаться к Нирване.       Иногда ко мне в голову закрадывалась мысль, что таким странным закрученным способом он пытается от меня в эту Нирвану сбежать – типа сейчас он со мной годик пообщается, достигнет Просветления и окажется за Гранью вечного блаженства, где я его в принципе уже не достану. И, честно говоря, с каждой полученной Олегом по моей вине травмой эти подозрения все усиливались.       Но в принципе, пока эта его Нирвана позволяла нам с ним вполне мило общаться, я не мола предъявлять ему по этому поводу какие-либо претензии.       Тем временем сам объект моих мыслей подошел уже гораздо ближе. Двигался он не спеша, словно просто прогуливался. Одна рука его была небрежно засунута в карман выцветших джинсов, сверху донизу почти в сплошную покрытых нашивками и заплатками - их было такое количество, что нельзя было с уверенностью сказать, чего же в этих штанах уже больше: заплаточной или родной джинсовой ткани. Другая его рука сжимала небольшую прямоугольную коробочку из желтого пластика. Волосы, достаточно отросшие, как я уже говорила, за прошедшее с нашей последней встречи время, самыми своими кончиками касались ядовито-розового шарфа с бабочками, обмотанного вокруг его шеи. Довершала его образ накинутая на плечи плащ-палатка, размеры которой позволяли в трудной жизненной ситуации использовать оную в качестве паруса или даже парашюта – настолько она была большой.       Причиной такого внешнего вида была не тяжелая финансовая ситуация в семье, хотя большинство тех, кто видел Смольникова впервые, именно так и думало: однажды даже гопники, с которыми Олег как-то повстречался в темном владимирском переулке, заценив, во что тот был одет, со словами: «Тебе оно нужнее», отдали Олеже целлофановый пакетик с собранной за день мелочью.       Но бедность была тут не при чем: наоборот, семья Смольниковых была одной из самых богатых в деревне - отец занимался бизнесом, и денег хватало и на огромную квартиру во Владимире, и на большой дом, который, по задумке, изначально строился на две семьи, но целиком принадлежал им одним. И даже на шикарную, отделанную плиткой ванную в этом самом доме. Так что деньги тут были не причем. Причина же того, что Олежа выглядел как гибрид обыкновенного среднерусского бомжа и голодающего из Африки, крылась скорее в том, что он с его отвратительнейшим зрением, в принципе, просто не видел особой разницы в том, как выглядит то мутное пятно в зеркале, которое, по идее, должно было быть его отражением, но на деле же больше походившее на многократно увеличенную инфузорию-туфельку. И даже выписанные в двенадцатилетнем возрасте очки не особенно изменили ситуацию: инфузория-туфелька в зеркале, конечно, эволюционировала до человека, но наплевательского отношения к собственной внешности так и не утратила. - Привет. - Олег!..       Со скоростью, близкой к скорости света, я рванулась в подставленные для обнимашек руки и крепко-крепко прижалась к Смольникову. Черт, я даже не думала, что за прошедший год я так сильно по нему соскучусь. Хотя все это время мы постоянно списывались и созванивались, не теряли контакта, и я не ожидала, что буду так рада снова увидеть его вживую.       А еще он был таким те-епленьким, таким мягоньким…ой, Олеж, так бы и стояла с тобой в обнимку всю жизнь!..       Над ухом деликатно кашлянули.       Нехотя отпустив Олега, я взглянула ему в лицо. Тот улыбался, правда, несколько смущенно; возможно мне это показалось, но он даже немного покраснел.       Я решила разрядить обстановку вопросом: - Как у тебя дела? - Да у меня все нормально. Вот, иду к Калугиным – Ба попросила яиц у них купить, ну и вот, - он продемонстрировал мне свою коробочку. - А у тебя? - У меня все отлично, - преувеличенно бодро ответила я.       И это, кстати, даже не совсем неправда. В принципе, если не брать в расчет джедаев и Дарта Мола, то действительно у меня все нормально: в конце концов, пока жива. Все еще здорова. До сих пор не в гипсе.       После моего ответа на секунд десять воцарилось молчание. Олег усиленно пытался понять, в чем же тут подвох, и пристально смотрел на меня, а я также усиленно делала вид, что никакого подвоха здесь нет. Поняв, что ничего пока от меня не добьется, Смольников снова заговорил. - Я вчера слышал, ты приехала. Надолго к нам? - Да честно говоря, пока не знаю. Не от меня зависит. Родители неизвестно когда еще приедут, минимум недельки через полторы. У них там работа, испытания. Я теперь у Андрея живу.       Смольников удивленно приподнял брови. - А что так? - Да я ключи от дачи дома забыла.       Сказанное Олежу явно не удивило: он только как-то вяло передернул плечами и уже открыл рот, чтобы что-то мне на это ответить, но я его перебила: - Дай угадаю, что ты хочешь сказать: «Все в порядке, не переживай, это просто карма», да? - Да не. Для кармы это как-то жирновато будет. Не обижайся, но у меня, честно говоря, уже даже фантазии не хватает, что же такое можно было сотворить в прошлой жизни, чтобы так дрючило в этой. Надо поглубже по циклу перерождений посмотреть, вот может тогда там…       Посмотрев в мои прекрасные, не обремененные пониманием его слов глаза, Олег запнулся, а потом и вовсе махнул рукой: - Ладно, забей. Кстати говоря, а что же ты тогда в Москву не вернулась? Потому что Андрей бы меня не пустил. Он бы сел на меня сверху, но не дал бы мне оставить его наедине с джедаями. Да и как-то не по-товарищески было бы его бросить. - Понимаешь, ну… я не рассчитала и… в общем, у меня деньги кончились.       Олег вдруг как-то нехорошо прищурился. - Правда? И у тех двоих, с которыми ты приехала тоже?       Нет, все-таки хорошая, однако, у нас в деревне система оповещения. Ведь всего один, один лишь раз все вместе в машине по улице проехали, а уже все село в курсе. Я, правда, думала, что все решат, что ребята – мои родственники, но ладно. В конце концов, это всегда можно поправить.       Собственно, этим и займемся. - Понимаешь, это мои родственники. Очень дальние. Дядя… Боря и его сын… Аникей. Борис… он приходится троюродным племянником сводному брату первого мужа моей тети Наташи. Ну, ее ты знаешь. В общем, очень дальнее родство. Так вот. Они приехали из этого… Ханты-Мансийска, во! То есть, из округа его. Они в тундре в… вигваме жили. В общем, они решили приехать нас навестить, но родителей не было, я на дачу уезжала, и они за мной увязались. И тоже с деньгами не рассчитали… В общем, вот.       Что я вообще несу?       Олежа, судя по всему, задавался тем же вопросом, но вежливо дослушал мою «эпопею» до конца. - Совсем бред, да? - Да нет, почему? Нормальный такой сюжет для латиноамериканского сериала получился. А если бы ты сделала дядю Борю братом-близнецом твоего отца, с которым того разлучили в роддоме, то вообще бы шикарно было.       Мдя.       Смольников немного помолчал, а потом снова спросил: - Ну правда, Жень, кто они? - Слушай, можно я не буду отвечать, а? Там все так сложно. Такая бредовая и дурацкая ситуация получилась… Если я скажу, ты решишь, что я над тобой прикалываюсь и просто не поверишь.       А если решишь, что я говорю серьезно, то вообще сдашь меня в психушку.       Олег снова на некоторое время замолк, обдумывая сказанное мною. - Хоть познакомишь? - наконец промолвил он.       Ахтунг! Черт, плохо, плохо, ПЛОХО! - Сегодня, наверное, нет. Дядя Петя должен сегодня вернуться, а у Андрея дома… - Понятно. Можешь не продолжать. Петр Петрович, кстати, в курсе? - Нет. Пока.       Смольников неопределенно хмыкнул, и вновь обратился ко мне: - А что ж ты тогда здесь сидишь, а своим не помогаешь?       Это почему еще не помогаю? Помогаю, и очень даже. Вообще, я приношу огромную пользу. В моем случае непричинение вреда и разрушений - уже польза! - Как говорилось в "Смешариках", «прежде, чем делать добро, надо подумать, а будет ли это добром тому, кому делаешь». - Выгнали, да? - Ага. Я теперь на шухере сижу, дядю Петю и тетю Олю высматриваю. - М-м. А это не они там?       Я взглянула в указанном направлении.       Вот черт. Они.       Олег все понял без слов. -Ладно, беги тогда. Только скажи Андрею, что у нас завтра репетиция в девять: Васюкову надо пораньше отстреляться. Кстати, хочешь – приходи. - Хорошо, тогда до завтра?       Смольников только кивнул и махнул мне на прощание рукой.       Я повторила его жест и рванулась в дом. - Атас! Свистать всех наверх! Идут!