Личный Ад

      - Приветствую тебя в моём царстве, Франкенштейн! - торжественно, хоть и с затаённой насмешкой произнёс сухопарый мужчина, опознанный Адамом как...       - Наберий! - сказать, что он был ошеломлён, значит ничего не сказать. И, как назло, палиц не оказалось под рукой. Адам украдкой заозирался, стараясь не терять принца демонов из виду, ища путь к отступлению - в прошлый раз только счастливый случай помог сразить противника. - Я смог победить тебя один раз, смогу и... - Запнулся, сообразив, что всего секунду назад был совсем в другом месте. Огромный зал-пещера с теряющимся в густом мраке потолком, из чёрного искусно полированного до состояния зеркала камня отнюдь не напоминал ту хижину, в которой они остановились. Если он тут... Тревога, но не за себя, пронзила сердце.       - С мисс Уэйд всё в порядке. - Ответил на невысказанный вслух вопрос. - Это всего лишь сон. Ты спишь.       - Зачем ты явился? Что тебе нужно? - сжал кулаки Адам.       Наберий словно даже не заметил грубости, оставаясь всё таким же невозмутимым. Он был не в том виде, в каком видел его в последний раз, а в своей человеческой личине бизнесмена Чарльза Уэссекса.       - Хочу тебе кое-что показать. Ты волен уйти прямо сейчас, но... - сделал интригующую паузу.       Франкенштейн мерил принца демонов тяжёлым взглядом, ожидая подвоха, который не заставил себя долго ждать.       - Разве ты не хочешь увидеть своего отца ещё раз?       - Он здесь? - в дрогнувшем твёрдом голосе послышалось недоверие.       - Конечно. Что скажешь?       Адам промолчал, пребывая в тяжких раздумьях. Ни от верховного демона, ни от отца не следовало ожидать ничего хорошего. Но... он колебался. Пускай, ненавидел создателя всей, как оказалось, всё-таки имеющейся у него душой, но по-настоящему смерти ему не желал (хотя и был готов убить своими руками). Просто не стал препятствовать. Не смог заставить принять себя, но смог доставить страдания. Хоть в чём-то они сошлись. Он думал, что отец заслужил покой. И вот теперь выяснилось, что это не так.       - Как он здесь оказался? Франкенштейн много страдал. - Он знал, что нельзя разговаривать с врагом, но ничего не мог с собой поделать.       - Не настолько много, чтобы стать мучеником и попасть в Рай. Это стоит расценивать, как согласие?       Адам мрачно молчал, исподлобья глядя на него. Следовало вступить в бой ещё до того, как демон заговорил, выступив из почти осязаемой тьмы, разошедшейся мягкими волнами. Безнадёжный. И проиграть. Если он и в самом деле в Аду... Наберию достаточно щёлкнуть пальцами, чтобы вызвать тысячи демонов на подмогу.       И он тяжело, почти незаметно, склонил голову. Так у него будет шанс вернуться назад, к Терре. Призрачный, но шанс.       Большего подтверждения Наберию не потребовалось. Он резко развернулся и пошёл прочь, даже не удостоверившись, идёт ли гость за ним. Франкенштейн на некотором отдалении последовал за проводником, подозревая ловушку.       Всеобъемлющая тишина не нарушалась даже его тяжёлой поступью - дворец, выплавленный целиком из блестящего чёрного камня, играющего плавно-острыми гранями даже в отсутствии всякого света, был глух, как могила, поглощая любой звук. Высокие своды почти осязаемо давили - в отличие от замка ордена гаргулий, несмотря на свою мрачность, словно возвышающего дух, тянущегося крестами шпилей к небесам, этот, наоборот, стремился подавить, сломать волю.       Чувство опасности ядовитым туманом обволакивало Адама. Переходы, которыми они шли, были неотличимы друг от друга - будто нити в паутине, и совершенно не запоминались. Бесконечные тьма и безмолвие, в которых время вязло, как муха в смоле. С равным успехом мог идти как десять минут, так и год, и десятилетие, не заметив того в каком-то отупении, порождённом нереальностью, фантомностью обстановки. Тени в плотном мраке, видимые лишь боковым зрением, уступали дорогу, что-то бесплотно нашёптывали и тянули червеобразно извивающиеся пальцы. Но стоило остановить на них прямой взор, как истаивали. Чтобы появиться с другой стороны. С таким противником нельзя было сразиться, ибо дурманная мгла царила повсюду. Напряжение выматывало своей бесполезностью - если бы хотели, давно бы причинили вред, но всё равно не отпускало, тянуло жилы. Даже царственно-прямой Наберий, бесшумно идущий впереди казался миражом, порождением сонного разума, частью липкого мрака. Синий костюм отливал той же маслянистой чернотой, что и окружающий камень.       Ему иногда снилось прошлое. Часто обрастающее несуществующими подробностями или облекаемое в форму фантасмагории, но всё-таки когда-то происходившее. А это... Слишком реально для сна. Все чувства говорили об этом. Кричали в голос.       Тьма кончилась неожиданно, без перехода. Дворец словно в последний миг раскрыл своё чрево. Они оказались на балюстраде. Адам ослеп и оглох, инстинктивно заслонившись рукой от обрушившегося на него огненного мира.       Франкенштейн медленно подошёл к резным перилам, похожим на выточенную из камня колючую проволоку. С колоссальной высоты открылась поражающая воображение панорама. От криков миллионов душ и испепеляющего сухого жара дрожал воздух.       По бескрайней равнине текли реки кипящей серы. Фальшивое мутно-алое небо Ада в облаках пепла и дыма кое-где пересекали безошибочно распознаваемые огненные кометы низверженных демонов - гаргульи не бездействовали, и частым дождём сыпались потасканные, смятые комки человеческих душ, на лету принимающие свой земной облик.       - Ты это хотел показать мне? - голос звучал даже более хрипло, чем обычно. Идя по хитросплетениям закоулков резиденции демонов, успел забыть, зачем шёл. Может, отчасти потому, что не поверил в возможность встречи с давно мёртвым создателем.       - Нет. Всё ещё впереди. - Простёр руку, указывая куда-то влево. Адам невольно проследил за этим выверенным движением и увидел в отдалении чёрную громаду, поражающую своими размерами, подобными горе - тот дворец, из которого они вышли, по сравнению с ним казался жалкой хибарой. - Это Пандемоний. Сердце Диса. - И ступил на шаткий деревянный подвесной мост с белыми перилами. Костюм преобразился в мантию.       Адам последовал за ним. Мост в очередной раз качнулся, и он нечаянно схватился за перила. Слишком гладкие для дерева и не такие жёсткие, как камень... Он присмотрелся к материалу. Кость. Перила сделаны из человеческих костей. На ощупь влажные и тёплые, словно с них только что сняли живую плоть. Больше он к ним не прикасался, стараясь идти только по середине моста, сосредоточенно переставляя ноги. Между досками словно специально были сделаны большие зазоры и потому мог видеть творящееся в огненной пропасти - по какому-то оптическому капризу, всё было видно, как на расстоянии вытянутой руки.       Внизу горели души грешников. Горели, но не сгорали - пламя Геенны лизало кожу, не обугливая, сохраняя чувствительность и причиняя тем самым невообразимые муки.       Казалось, что мост бесконечен... Только его выносливость помогла не рухнуть на чёрный камень площадки Пандемония и идти дальше.       - Зачем ты мне всё это показываешь? Я не сломлюсь. - Гнев стал медленно овладевать Адамом. Он смотрел на принца демонов как перед тем, как низверг его, начертав обломком железяки заключительную черту священного символа ордена гаргулий. - И ты знаешь это.       - Это был всего лишь... коридор. - Фиолетовая мантия со змеиным шорохом мела гладкий пол. - Для особенных людей у нас припасено нечто особенное. Вряд ли ещё сыщется человек, низвергнутый сюда за своё стремление стать равным Богу. Догадываешься, о ком идёт речь?       Тем временем выплавленные адским пламенем проходы постепенно стали сменяться грубой каменной кладкой - обычной, земной, серого цвета.       - Мы пришли. Узнаёшь это место?       Лаборатория. Он был в ней дважды в жизни - и неисчислимое количество раз во снах. Те же стеллажи с круглыми колбами, в которых плавают живые электрические угри, тот же стол с реактивами у окна... его чудовищная железная колыбель, похожая на гроб... Виктор Франкенштейн. Он не мог видеть этого, но не сомневался, что всё происходит в точности, как тогда: одержимый завершением своего ужасного эксперимента, хаотично перемещался по лаборатории, освещённый светом свечей и белыми вспышками молний за окном, хватаясь за несколько дел сразу.       - Отец... - Адам подошёл к учёному совсем близко.       Но Франкенштейн будто не слышал его и не видел - руки продолжали крепить к кольцу провода, ведущие от ёмкости с угрями к крышке гроба. Он поймал взгляд создателя. Стылая, многовековая безысходность. Тоска, что чернее камней Пандемония разъедала душу. Адам отступил под её тяжестью, став просто безмолвным наблюдателем.       Затрещал электрический ток. И вместе с этим потрескиванием пришло понимание того, кто находится внутри.       - Нет! - Адам ринулся вперёд, чтобы не дать свершиться непоправимому. Когтистая рука, рванувшая плечо, отбросила в стену. Наберий сбросил человеческую личину, наконец-то представ в своём истинном виде. Древние тёмно-розовые глаза горели мрачным торжеством. Он показал, что хотел.       Три удара по пять секунд.       - Живи, живи! - исступлённый вопль Виктора Франкенштейна взвился под потолок к несуществующим в Аду небесам.       - Это личный Ад Виктора Франкенштейна. Он раз за разом воскрешает бездушный труп, зная, чем это закончится. Не может ни остановиться, ни исправить.       Франкенштейн сдвинул крышку и склонился над содержимым, внимательно глядя внутрь... чтобы ужаснуться содеянным.       - Нет... - покрытая свежими шрамами рука показалась над краем резервуара. С ужасом и отвращением создатель отпрянул.       - Мы все сыновья своих отцов, - повторил когда-то сказанные слова чёрный принц. - Отрицание родства - это падение в бездну. Помни об этом.       Сказав это, принц демонов толкнул его в грудь, но Адам вместо стены встретил лишь пустоту.       Дальше был только полёт...       - Адам, Адам! - над ним склонилась обеспокоенная Терра. - Что случилось? Ты так кричал...       Он промолчал, отворачиваясь. Только не сейчас, когда один из его личных демонов восстал с новыми силами. И низвергнуть его будет не так просто.       Адам знал, что, когда (в том, что не "если" не сомневался почти с самого момента своего "рождения") он попадёт в Ад, то будет раз за разом воскрешаться Виктором Франкенштейном.       Таков его личный Ад.