Поставь на победу

Если бы в детстве Армину сказали, что он попадет в Легион Разведки, то он бы только восхищенно вздохнул и тихонько рассмеялся. Легион Разведки. Внешний мир. Душераздирающая свобода. Теперь для Армина эти слова приобрели другой смысл. За свободу приходится умирать. С каких пор этот мир устроен настолько ржаво? - Мне всегда очень больно терять солдат, невыносимо больно. Как будто я виноват в их смерти. Я буду вечно виноват в том, что их больше нет. Армин с горечью прикрыл глаза, однажды услышав эти слова от Эрвина. Хотелось как-то поддержать, начать отрицать слова Командира. Но нет. Сохранить тишину, разрушаемую лишь потрескиванием искр от костра, в тот момент было куда дороже. В конце концов, у Эрвина своя правда. И он от неё не откажется. Костер догорал свои последние минуты, все вокруг заволакивало темнотой. Армин всегда её немного боялся. Не видеть – умереть. Особенно в условиях, в которых живут они. В любой момент из-за спины может подкрасться Титан, и ты даже не узнаешь, от чего конкретно умер. - Чем на самом деле может гордиться человечество, так это твоим умом. Смекалкой. Ты ещё не раз спасешь всех. И ты отличный боец, Арлерт. На этот раз Армин удивленно посмотрел на Эрвина. Слышать такие слова от Командира Разведки приходилось крайне редко. Обычно Эрвин все держал глубоко внутри себя. И естественно – переживал. Гордился. Скорбел, когда дело доходило до смерти. Он же человек. Человек с чрезвычайно железной волей. Но все равно оставаться один на один с Эрвином было как-то странно и ново. У костра были ещё пара человек из Отряда Разведки, но не покинули своих мест только они – Армин и Эрвин. Эти двое больше других смотрели на костер и бесконечно думали. А думать на самом деле было о чем. - Спасибо. - Было бы за что благодарить. Честно, если под моим руководством умрешь и ты, не вини меня. Если Армин и будет кого-то винить после смерти, то только себя. Даже умерев, он будет винить себя за слабость. За страх. За слезы. - Вы ведь себя тоже вините. - Всегда. Тысячи жизней померкло в его руках, под его опекой. - Для командира солдаты навсегда останутся родными детьми. Как и для солдат командир будет отцом. Как думаешь, каково это – терять собственных детей? Он бы давно завел семью. Если бы не свои предубеждения. Он ведь не сможет защитить родных, он потеряет всех. Эрвин Смит не создан для любви, лишь для битв, в которых всегда проигрывает. Для чего же он тогда создан? - Потери как замкнутый цикл. Чтобы спасти всех, нужно погибать. Бесконечно. Ради победы мы теряем. А что если мы не доживем до этого победного конца? Почему вообще человек должен жертвовать жизнью? Для чего? Для победы, которая пока даже не мелькает на горизонте? - Я, честно говоря, устал сражаться. Многие устали. Но я привык доводить дело до конца. И эту войну до конца доведу. Закончится она победой или поражением – неважно. Я буду сражаться до тех пор, пока от меня ничего не останется. Армин непонимающе нахмурился. Неважно, победа или поражение? Как неважно? Ради чего тогда так много смертей? Ради того, чтобы никогда не почувствовать свободы? Мирной жизни? Счастья? Эрвин, черта с два, никогда бы такого не сказал! - Лучше промолчи. Я сказал, что дойду до конца, этого более чем достаточно. За столько лет борьбы перестаешь верить, Армин. Ты поймешь это, когда увидишь более чем тысячу смертей. Когда каждый раз после возвращения домой у тебя будут наворачиваться слезы под расспросами и обвинениями народа. Когда у тебя в горле застрянет ком, и ты не сможешь ничего ответить, если вдруг тебя спросит чья-нибудь мать, где её сын. А она обязательно спросит. Все они. Ты поймешь меня, когда уже не сможешь, как прежде, крепко держать в руках оружие и твердо стоять на ногах. Тогда ты обратишься ко мне за советом, Армин. Если я останусь в живых и буду способен разговаривать. Эрвин небрежно кинул в костер хворост, и задорные искры заплясали с новой силой. Огонь осветил бледные черствые руки Командира. Армин никогда не присматривался так пристально к Эрвину, а стоило бы. Даже на его коже отпечаталась боль и страдания. Ладони были покрыты частыми мозолями, пальцы и руки – обветревшие и слишком постаревшие. - Мне иногда самому страшно на них смотреть, если честно. Это не просто руки, это ужасающие воспоминания. Армин всегда думал, что много знает и видел. Нет, он не знает ничего. Ни о жизни за пределами стен, ни внутри них. Он прочувствовал ещё слишком мало людей. Зачем тогда на него настолько многие полагаются? Не слишком ли рано полагаться на незрелого во всех смыслах ребенка? Хоть и бойца, но все ещё ребенка. - Ты вырастешь похожим на меня. Твоя судьба почти ничем не будет отличаться от моей. Представляешь? Мне уже за тебя страшно. Эрвин хрипло рассмеялся. Но не было в этом смехе ничего веселого или радостного. Один расколотый холод. Даже, в общем-то, обычном смехе застыла алая кровь. - Я не боюсь своей судьбы, не боюсь будущего. Наверное, это одни из немногих вещей, которых я не страшусь. Но я не могу обещать, что под напором будущего не заплачу. Будущее остается где-то там, за пределами чертовых стен. Пока Армин достаточно хорошо не рассмотрит это будущее, он не испугается. А что по поводу слез… они вечно будут прятаться где-то в уголках глаз. До тех пор, пока Армин не прольет последнюю. Пока не испытает достаточно горя. - Слезы не показывают твою слабость, запомни это, Армин. Это твои эмоции, знак того, что тебе не безразлично, что ты все ещё живешь. Нет. Со слезами на глазах можно только умереть. Этот мир не принимал слезы и не будет принимать никогда. Эрвин встал, ещё немного стеклянным взглядом посмотрел на костер и повернулся к Армину спиной. В первый раз Армин увидел, что плечи командира ослабли и поникли. Лучше бы Армин не видел этого никогда, не терял надежду. - Мы даже слишком похожи. Никогда не сдавайся, даже если будет совсем плохо, никогда. Жизнь поставит на твой проигрыш, а ты поставь на победу. И, прошу, живи. После этого разговора Армин больше не видел поникших плеч, черствых рук, не слышал уставшего голоса. Эрвин вылил в их разговор все, что мог. И продолжал безмолвно поддерживать, помогать идти вперед. Вера Армина снова возродилась. Вот только глаза у Эрвина остались все те же: с неподдельной болью и скорбью.