Горные львы ужасно опасны

Будильник не срабатывает, а измотанное постоянным страхом тело давно забило на биологические часы. Получить по уху и оказаться на полу — не лучшее начало дня, но уже почти привычное. Опоздать на тренировку, разбить колено, получить «удовлетворительно» по химии — чертов Харрис, вечно ему не угодишь — день не задался. День… Порой Айзеку казалось, что у него не задалась жизнь. Причем с рождения. Или даже раньше. Хотя с матерью все было не так печально. Тогда еще не было холодильника в подвале. Теперь есть. Обычно после воспитательных работ отца силы оставались только на то, чтобы дойти до кровати и упасть в подушку кровоточащей бровью, чтобы после утром второпях застирывать бурые пятна на старенькой наволочке и криво наклеивать пластырь на лоб. И бесконечно врать с улыбкой, что шкафчики в раздевалке представляют нехилую опасность и прямо кидаются под ноги. Или под голову. В зависимости от того, на какой части тела красовался криво приклеенный пластырь. Тренер на это хмыкает и заявляет, давясь жвачкой: — Ты хоть иногда пользуйся глазами-то при ходьбе, Лейхи! А то мне страшно за тебя. Потом в его жизни появляется Дерек Хейл и обещает силу, но на деле только добавляет проблем. Айзек настолько боится отца, что даже его волк прячется при Лейхи-старшем. Бонусом к полнолунию на холодильнике в подвале появляются цепи. Плюс во всем этом только один — больше никаких кривых пластырей. Нигде. На его семнадцатый день рождения отец не появляется дома, и это лучший подарок за последние годы, если не единственный. А потом вдруг его обнаруживают мертвым в переулке. Копы смотрят на подростка косо, когда на все вопросы он улыбается и молчит, но предъявить ничего не могут. Официальное заключение — Лейхи-старший разорван диким животным. Говорят, что горный лев. Ну, разумеется. Кто же еще. Горные львы в Калифорнии ужасно опасны. Айзек только улыбается на это. Он знает, что он видел. У горных львов не бывает чешуи, а вот у ящерки-переростка — запросто. И даже несмотря на негласные подозрения полиции, Лейхи словно попадает в параллельную реальность, где ему неожиданно некого бояться. Нет, есть, конечно, залетные вервольфы и охотники, Хейлы, Ардженты и прочая сверхъестественная хренотень. Да и добрую ящерку со счетов скидывать еще рано. И страх все еще гнездится где-то внутри, и еще не верится в то, что это не сон или что-то вроде. Айзек упорно молчит, катая шарики из леденцов на приеме у психолога, практически не слыша вопросов. На редкие фразы, обращенные к нему преимущественно Финстоком — «Потому что мне нужна нормальная команда, а не размазни всякие, понятно, Лейхи, а?» — он кивает и наконец-то впервые не делает домашнее задание по литературе. Когда перед дверью его дома появляется соцработник и, не найдя никого, оставляет карточку, неожиданно вспоминается, что Лейхи — несовершеннолетний. «Мы решим это», — авторитетно заявляет Дерек и звонит кому-то. Через неделю соцработник появляется снова, в сопровождении полицейского и Дерека, чтобы поставить Айзека в известность, что его усыновили, и что ему следует до совершеннолетия жить с опекуном. — Собирай вещи, — командует Хейл, причастность которого к этому делу совершенно очевидна, но пока не до конца ясно, как ему это удалось провернуть. Лейхи пожимает плечами. Собирать-то особо и нечего. Дерек отвозит его, но не в свой лофт, как почему-то думается Айзеку, а куда-то в город. Там Айзек узнает, что Дереку не доверили опеку — кто в здравом уме доверит опеку над семнадцатилетним подростком хмурому мужику не намного старше опекаемого да еще с бандитской рожей и в кожанке? Там Айзек впервые встречает дядю Дерека. Питер Хейл много работает, хотя мог бы и не делать этого — Хейлы обеспечены не на одно поколение вперед. Питер Хейл много читает, жадно и взахлеб, иногда несколько книг одновременно и совершенно не признает книг на электронных носителях. Питер Хейл предпочитает рубашки и троллит племянника (да и всех вокруг заодно) с таким изяществом, что никогда не поймешь — комплимент это был или все-таки оскорбление. У Питера Хейла сарказма на четверых, как минимум, и изворотливый острый ум. И Айзек — да и не только он — не понимает, почему альфа у Хейлов — Дерек. А еще… У Питера Хейла невозможно синие глаза. Будильник снова не срабатывает. Айзек подрывается и падает с кровати уже сам, запутавшись в одеяле, ошалело мечется по комнате, не зная за что хвататься, и налетает на Питера, едва выскочив за дверь. Питер уворачивается, не пролив при этом ни капли из кружки, которую держит, а у Лейхи сердце падает куда-то вниз. Он может только стоять и хлопать глазами. — Я позвонил в школу и сказал, что ты сегодня не придешь, — Хейл улыбается насмешливо. — Но если бы я знал, что ты собираешься весь день торчать посреди квартиры в трусах, я бы не стал этого делать. Айзек вспыхивает, пятится и, пока за ним не закрывается дверь комнаты, слышит тихий беззлобный смех Хейла. Он не знает, что думать, но потом машет рукой и забирается обратно в постель, заворачиваясь в одеяло с головой. Они ужинают за одним столом, и Айзек почти не поднимает головы от тарелки, потому что от пронзительного синего взгляда Питера у него мурашки по коже. Здоровенные такие и кусачие. Лейхи знает только одно — это не страх, но почему-то именно это знание пугает еще больше. — Как дела в школе? — ненавязчиво интересуется Питер. Айзек неожиданно шумно сглатывает и затравленно смотрит на опекуна. Улыбка получается кривой, как те пластыри, о которых он почти забыл. Питер хмыкает и возвращается к своему ужину. Больше о школе вопросов не звучит, и Айзек за это благодарен. Айзек по-прежнему молчит, но никто и не заметил, по большому счету, разницы. Психолог после очередного занятия выводит в его карте диагноз, что-то вроде «посттравматический мутизм*» или еще как-то. Лейхи не заморачивается на этом. Он знает, что может говорить. Но не говорит. Дерек гоняет своих бет до потери пульса, не давая расслабиться. Тренер гоняет в школе. Но все равно у волчонка появляется куча свободного времени, потому что однажды он просто останавливается, понимая, что ему больше не нужно мчаться в том же темпе, что и раньше, и тянуть уровень, который ему не под силу. Ему никогда не было этого нужно, но теперь никто не заставляет. Он по-прежнему опаздывает в школу, зато теперь он высыпается. Стая все-таки ловит игуану-переростка, и выясняет кто это. Почему-то тот факт, что это оказывается Джексон, Лейхи не удивляет и вызывает лютый приступ необоснованного, совершенно неуместного веселья. Зато как звучит — «добрая ящерка Джексон»! Когда им в очередной раз выдают табеля успеваемости, в первое мгновение, Айзека охватывает ужас и наваливаются воспоминания о холодильнике. Он задыхается и едва не обращается прямо посреди школьного коридора. А вечером, после ужина, он, содрогаясь внутри, протягивает табель Питеру. — Если ты хотел меня напугать, — в невозможных синих глазах Хейла уже привычная насмешка, — то у тебя не вышло. Я видел вещи и пострашнее твоих оценок. Айзек всхлипывает и нервно смеется, закрывая лицо руками. «Я не твой отец», — говорит Питер, успокаивающе похлопывая его по плечу и терпеливо пережидая истерику. Они выигрывают следующий матч по лакроссу не без участия Лейхи, и он чувствует себя счастливым. Лакросс — это единственное, что ему действительно нравится, из всего того, чем ему приходилось заниматься. Из раздевалки он уходит последним, еще какое-то время бродит по темному полю и среди трибун и возвращается только под утро домой. Он входит через дверь и, неуверенно потоптавшись в гостиной, зачем-то идет в спальню Питера. Айзек не пьян, хотя, может, и хотел бы — было бы чем отмазаться утром, когда он непременно пожалеет о том, что творит. Питер не спит, но ничего не делает, пока Лейхи устраивается прямо в одежде на одеяле у него под боком, неуклюже барахтаясь, как слепой щенок, чтобы почти мгновенно отрубиться. Просыпается Айзек в своей постели и думает, что это был очень-очень странный сон. Дождь льет вторые сутки. Дерек неожиданно отменяет тренировку, ничего не объясняя, и разгоняет всех по домам. Айзек не знает, чем себя занять и весь день трется в гостиной, мозоля глаза Питеру, сидящему с книгой на диване. В конце концов, Лейхи плюхается на диван, рядом с Хейлом, и бездумно пялится в телевизор. — Лучше бы книгу почитал, — замечает Питер, переворачивая страницу. Айзек выключает телевизор и просто сидит рядом, вслушиваясь в шелест воды снаружи. У Питера Хейла мягкие губы. Это все, что способен в данный момент понимать Лейхи, потому что он не может вспомнить ни почему, ни с какого перепугу, ни как так вообще вышло, что он сейчас целует Питера Хейла. Внутри все снова сворачивается в тугой комок в ожидании чего-то… удара? Питер не отвечает, но и не отталкивает, пока волчонок не отстраняется сам. — М-да, — усмехается Хейл. — Вообще-то я предпочитаю взрослых красивых женщин, а не мальчиков-подростков, но кому-то просто необходимо научить тебя целоваться, потому что вот это сейчас было страшнее твоего табеля с оценками. Айзек вспыхивает и дергается, но крепкая ладонь на шее не дает ему вырваться. Питер Хейл совершенно крышесносно целуется. Айзек отбирает книгу из рук Питера, читающего за кухонным столом, и, пока тот возмущается, ставит перед ним тарелку. — Ты уверен, что оно съедобно? — вопрошает Хейл, выразительно выгнув бровь, и скептически рассматривает содержимое тарелки, словно оно вот-вот зашевелится или попытается убежать. Айзек фыркает. Макароны с сыром испортить практически невозможно. Питер демонстративно-недоверчиво тычет макаронину вилкой. Лейхи смеется. — Что? — спрашивает Питер, когда за столом становится тихо. — Привет, — говорит Айзек и улыбается. — Привет, — улыбается в ответ Питер Хейл.