Репетитор для Комори.

Утро в особняке Сакамаки всегда было обманчиво тихим. Первые лучи солнца, еще робкие и холодные, просачивались сквозь тяжелую бархатную штору, которая закрывала огромное окно в спальне Комори. Они пробивались в виде тонких золотистых полос, лениво скользя по паркету, затем по ковру с длинным ворсом и, наконец, добирались до лица спящей девушки. Просторная комната утопала в полусумраке. Большая двуспальная кровать, застеленная постельным бельем в нежных розовых и фиолетовых тонах, выглядела как облако. В этом облаке, свернувшись калачиком, спала шестнадцатилетняя блондинка. Ее короткие волнистые волосы, чуть ниже плеч, разметались по подушке золотистым нимбом. Свет падал прямо на веки, заставляя их рефлекторно сжиматься. «М-м-м…» — раздалось недовольное мычание из-под одеяла. Девушка поморщилась, словно во сне решала сложную задачу по математике. Веки дрогнули. Она приоткрыла один глаз — мутный, сонный, еще не готовый к реальности. Потом второй. Несколько секунд Юи Комори бессмысленно смотрела в потолок, наблюдая за тем, как солнечные зайчики пляшут на лепнине. — Блин… — выдохнула она с таким трагизмом, будто ей предстояло свернуть гору голыми руками. — Так не хочется вставать. Голос был хриплым со сна. Она перевернулась на спину, раскинув руки в стороны, и уставилась в потолок. Тишину нарушало только ее размеренное дыхание и где-то далеко — за окном — карканье вороны. А затем память, словно холодная волна, накрыла ее с головой. Она закрыла глаза, и в темноте перед ней всплыла картина вчерашнего дня, четкая и болезненная, как удар током. --- *Просторный класс японского языка. Пахнет мелом, старыми деревянными партами и чужим потом. За окном — серое небо. На доске — иероглифы, которые для Юи превращаются в тарабарщину. Она сидит за третьей партой у окна, сжавшись в комок, и кончиком ручки выводит бессмысленные загогулины на полях тетради.* *— Юи Комори, «F», — голос учительницы, Хонджоу Шизуки, звенит, как лезвие гильотины.* *По классу проносится едва слышный шепоток. Кто-то хихикает. Юи чувствует, как кожа на щеках начинает гореть. Она не поднимает глаз. Тетрадь с красными, как кровь, пометками шлепается на ее парту.* *— Плохо, Юи. Очень плохо, — продолжает Шизука, поправляя очки. В ее голосе нет злости. Только усталая констатация факта, от которой становится еще обиднее. — Если так будет продолжаться и дальше, то скоро директор выгонит тебя лично. И, поверь, это будет не самое приятное событие в твоей жизни.* *Юи вжимает голову в плечи. Пальцы мертвой хваткой сжимают ручку. Она смотрит на свои коленки, на юбку, на потертые кеды — куда угодно, только не в глаза учительнице и не на одноклассников.* *— Хонджоу Шизука… — голос девушки срывается на жалобный, умоляющий шепот. Она поднимает на учительницу глаза — огромные, влажные, как у побитой собаки. — Мне нельзя… Что мне надо сделать? Что угодно! Я… я не хочу уходить.* *Внутри все сжимается в тугой ледяной комок. Мысль о том, что ее вышвырнут из школы, вызывает тошноту. Куда она пойдет? Что скажет матери?* *Учительница вздыхает. Кладет указку на стол и смотрит на Юи с той странной смесью жалости и суровой необходимости, которая бывает только у взрослых.* *— Хм… — Шизука задумчиво стучит ногтем по столу. — А что в таких случаях делают нормальные люди? — она не ждет ответа. — Подходят к отличнику. К лучшему в классе. И просят о помощи. Вежливо. Со слезами. На коленях, если потребуется.* *— Но… — Юи закусывает губу.* *— По-другому, Юи, никак, — отрезает учительница и пожимает плечами. — Хочешь остаться в школе — учись. Не хочешь — не жалуйся.* *Конец урока. Звонок — как спасательный круг. Юи вылетает из класса, чуть не сбив с ног какого-то первогодку.* --- — Эх… — вздохнула Комори в реальности, открывая глаза. Золотые полоски света теперь лежали на ее животе. Она потерла лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сна и одновременно — этот унизительный разговор. — Так не хочется… — повторила она, обращаясь к плюшевому кролику, который сиротливо притулился на прикроватной тумбочке. — Но если я не справлюсь, меня выкинут из школы пинком под зад. Вот так, — она сделала характерный жест ногой. — И даже не попрощаются. Блондинка с ненавистью посмотрела на одеяло, будто это оно было виновато во всех ее проблемах, и рывком откинула его в сторону. Прохладный утренний воздух коснулся голых ног, и по коже побежали мурашки. Она слезла с кровати — медленно, нехотя, словно заключенный, идущий на казнь. Подошла к шкафу с одеждой. Массивная дубовая дверца тихо скрипнула, когда Юи потянула ее на себя. Взгляд пробежался по вешалкам. Платья? Нет. Юбки? Слишком холодно. Джинсы? Неудобно. Ее рука сама потянулась к черным легинсам — мягким, эластичным, облегающим, как вторая кожа. Затем — белая водолазка с глубоким вырезом-лодочкой. Тонкий хлопок приятно холодил пальцы. Она оделась быстро, даже не глядя в зеркало. Натянула легинсы — они зашелестели по ногам. Водолазка скользнула через голову, уткнувшись горловиной в ключицы. Юи заправила выбившуюся прядь волос за ухо и вздохнула. «Соберись, тряпка. Это всего лишь Аято. Сколько раз ты его видела? Сто? Двести?» Она взяла с письменного стола учебники по японскому языку — тяжелые, с потрепанными корешками, пару тетрадей в клетку, исписанных каракулями, и пенал, в котором лениво перекатывались две ручки, карандаш и ластик-клячка. Все это добро она прижала к груди, как щит. --- **Глава 2. Логово зверя** Узкий холл особняка Сакамаки встретил ее полумраком и запахом старого дерева и пыли. На стенах висели картины в тяжелых рамах — выцветшие портреты предков, которые, казалось, провожали Юи осуждающими взглядами. Паркет приятно поскрипывал под ногами. Где-то далеко внизу, в подвале, тихо гудело что-то механическое — возможно, та самая знаменитая «Железная дева», о которой ходили легенды. Сердце колотилось где-то у горла. Она спустилась на этаж ниже, свернула в правый коридор и, миновав три двери, остановилась перед четвертой. Обычная деревянная дверь, ничем не отличающаяся от других, но на ней висела маленькая табличка с именем — «Аято». Юи перевела дух. Сжала учебники так, что побелели костяшки пальцев. «Ты справишься. Ты справишься. Ты просто попросишь о помощи. Он не кусается просто так. Только если ты сама… ну…» Она не договорила. Глубоко вздохнула — раз, второй, третий — и, повернув холодную бронзовую ручку, толкнула дверь. Та мягко, почти бесшумно, отворилась. Комната Аято была просторной, даже слишком для одного человека. В глаза сразу бросалась огромная двуспальная кровать — застеленная черным шелком, смятым и небрежным, как будто хозяин только что вскочил с нее. У стены — маленькие кожаные диванчики темно-бордового цвета, пуфик, несколько комодиков из красного дерева. На полках — статуэтки, книги в кожаных переплетах, какие-то старинные шкатулки. И в углу… в углу стояла ОНА. Железная дева. Массивное, почти двухметровое сооружение из темного металла, с заклепками и ржавыми подтеками. Ее «руки» и «ноги» были раскрыты, как в приглашающем жесте, а внутренняя поверхность усеяна тускло поблескивающими шипами. Даже на расстоянии пяти метров Юи показалось, что от нее исходит холод. Настоящий, физический холод, который пробирал до костей. — Садюга, — буркнула Юи, косясь на деву одним глазом, словно та могла в любой момент ожить и схватить ее. — Не дай бог… Не дай бог мне туда оказаться. Она представила: темнота, сырость, металлический запах крови, острые шипы, впивающиеся в тело при малейшем движении… По позвоночнику пробежал холодок. — Если хочешь, я могу тебя туда положить, — раздался голос прямо над ухом. Теплый. Вкрадчивый. Опасный. Голос был настолько близко, что Юи почувствовала легкое дуновение воздуха на шее. Внутри все оборвалось. По коже — от затылка до копчика — волной прошли мурашки. Волосы на руках встали дыбом. За ее спиной стоял хозяин этой обители. Она узнала бы этот голос из тысячи — томный, с ленивыми нотками, как у сытого кота, который наигрался с мышью и теперь решает, съесть ее или просто покалечить. Юи медленно, очень медленно, будто в замедленной съемке, повернулась. Перед ней стоял собственной персоной Аято Сакамаки. На нем были только темно-коричневые брюки — низко сидящие на бедрах, подчеркивающие узкую талию и рельефные мышцы живота. Торс — обнаженный, бледный, почти мраморный, с четкими линиями пресса и широкими плечами. На голову было наброшено белое махровое полотенце. С его коротких, еще влажных волос срывались капли воды — они стекали по вискам, по шее, собирались в ямочках на ключицах и медленно ползли вниз по груди, к животу, теряясь в темной дорожке волос, уходящей за пояс брюк. Воздух в комнате наполнился запахом мыла, влажной кожи и чего-то еще — терпкого, мужского, почти животного. — Ты только пришел? — выдавила из себя Юи, чувствуя, как пересыхает во рту. Голос получился хриплым и каким-то жалким. — Ладно… я потом приду. Сейчас не вовремя. Она сделала шаг назад, развернулась на пятках и шагнула к двери, сильнее прижимая к груди учебники — как спасательный круг. Ручка. Сейчас она возьмется за ручку, откроет дверь и… Дверь не поддалась. Юи дернула сильнее. Бесполезно. Она была заперта. Нет — ее удерживали. Сверху, над ее ладонью, лежала чья-то широкая ладонь. Сильная. Горячая. Парень стоял у нее за спиной — так близко, что Юи чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань водолазки. — Может, я выйду и приду потом? — с надеждой, почти молитвенно прошептала она, не оборачиваясь. Молчание. Только его дыхание — ровное, спокойное — щекотало макушку. — Зачем ты пришла… двоечница? — прошептал Аято ей прямо в ухо. Голос — низкий, вибрирующий, как струна контрабаса. А затем его губы коснулись ее мочки уха. Легко. Почти невесомо. И сомкнулись — нежный, но ощутимый укус. Короткий. Острый. Юи вздрогнула всем телом, словно ее ударило током. Кровь прилила к лицу, к шее, к кончикам ушей. Сердце пропустило удар, потом еще один, потом забилось где-то в горле, как бешеный колибри. Учебники, тетради, пенал — все, что она так отчаянно прижимала к груди, с глухим стуком посыпалось на пол. Чернильная ручка откатилась под кровать. — Я… — начала она, но голос оборвался. Девушка пришла в себя. Резко выдохнула, присела на корточки — настолько быстро, что колени хрустнули — и принялась судорожно собирать рассыпавшееся добро. Руки дрожали. Учебники не слушались, выскальзывали из пальцев. Аято убрал руку с двери. Теперь она висела свободно. Он ленивым, грациозным движением снял с головы полотенце — и небрежным жестом набросил его Юи на макушку. Тяжелое, влажное, пахнущее гелем для душа и им самим. Полотенце съехало ей на глаза, закрывая обзор. — Я хотела подтянуть учебу, — выпалила блондинка, яростно стягивая с головы полотенце и отбрасывая его в сторону. Оно шлепнулось на пол с мокрым звуком. — Но, видно, я пришла не вовремя! И с какого это ты тут мокрыми полотенцами разбрасываешься?! Нашел, чем кидаться! Она вскочила на ноги, злая, красная как рак, с учебником по грамматике в одной руке и тетрадью в другой. — Да что ты заладила: «не вовремя, не вовремя»?! — Аято усмехнулся, сверкнув глазами. Он неторопливо прошествовал к кровати, пружинистой походкой хищника, и тяжело опустился на край, откинувшись назад на вытянутых руках. Его пресс при этом напрягся, прорисовываясь еще четче. — Это мне решать — вовремя или нет. Сама, между прочим, заявилась, бросила тут все… — он кивнул на разбросанные по полу вещи. — Так что ты хотела сказать? Юи сглотнула. Комок в горле мешал дышать. Она переступила с ноги на ногу, потерла носком кеда паркет. — Можешь… — голос сорвался. Она прокашлялась. — Можешь позаниматься со мной японским? — спросила она, глядя куда-то в стену за его спиной, на портрет с усатым дядькой, который, казалось, насмехался над ней. — И всё? — брови Аято удивленно поползли вверх. — Только им? — Чего?! — возмущение мгновенно вытеснило всю робость. Глаза Юи сверкнули. — Да разбежался! — рявкнула она, сжимая учебник так, что хрустнул корешок. — Что ты себе вообразил?! Она замолчала, сделала глубокий вдох. Спокойно. Только спокойно. — Репетитором будешь? — уже тише, с ноткой обреченности, спросила она. Аято лениво прищурился. Его язык на секунду высунулся и медленно, демонстративно облизал нижнюю губу — влажную, блестящую. — Ладно, — протянул он, как кость бросает. — Только… — Что — «только»?! — насторожилась Юи, чувствуя неладное. — Секрет, — улыбнулся он той самой своей улыбкой — кривой, опасной, от которой у жертв подкашиваются колени. --- **Глава 3. Репетиторство** Полчаса спустя. В комнате царил полумрак — Аято задернул шторы, оставив только слабый свет от настольной лампы с зеленым абажуром. Лампа стояла на комоде, отбрасывая причудливые тени на стены. Аято развалился на кровати, заложив руки за голову. Учебник по японской литературе лежал у него на лице, прикрывая глаза. Грудь мерно вздымалась. Он казался спящим, но каждые несколько секунд из-под учебника раздавалось: — Не так. Переписывай. Иероглиф «человек» пишется не как забор кривой. Юи сидела на полу, скрестив ноги, склонившись над тетрадью. Спина затекла, шея ныла. Водолазка прилипла к телу от волнения и духоты. Она переписала одно и то же упражнение уже три раза, и каждый раз Аято заставлял ее начинать заново. — Вот, — наконец выдохнула она, с надеждой протягивая черновик. Аято ленивым движением скинул учебник с лица. Тот глухо стукнулся об пол. Он приподнялся на локте, взял тетрадь длинными тонкими пальцами, поднес к глазам. Тишина. Только шелест страниц, когда он перелистывал их взад-вперед. — Фууух… — выдохнул он. А потом его лицо перекосило. Брови сошлись на переносице. Глаза сверкнули желтым в полумраке. — Чего?! — он практически прорычал это слово, швырнув тетрадь обратно на пол к ее ногам. — Ты что, только из детского сада пришла?! Столько ошибок! Здесь даже первоклассник лучше напишет! Юи вжала голову в плечи. Глаза защипало. Она уперлась взглядом в свои колени, обтянутые черными легинсами, и увидела на них белые разводы — это от ладошек вспотели. — Извини, — прошептала она так тихо, что, казалось, эти слова предназначались только ей одной. — Захлопнись, оладья! — рявкнул Аято, вскакивая с кровати. Он стоял над ней, нависая, как скала. — Достала! Ты провинилась, а значит — будет наказание. На его губах расцвела та самая ухмылка — предвкушающая, жестокая, сладкая. Он засунул руки в карманы брюк и слегка наклонил голову набок. — Я сделаю столько укусов, сколько ошибок в этом тексте. Или ты окажешься в «Железной деве». Выбирай. Юи медленно подняла голову. Ее глаза — расширенные, влажные — встретились с его глазами. В них читался животный ужас. — Не надо… — выдохнула она. И начала медленно, незаметно, отодвигаться по полу к двери. Пятясь, как раненое животное. — Стоять! — голос Аято хлестнул, как плеть. Он щелкнул пальцами, и комната погрузилась в еще более плотную тишину. — Выбирай тут и сейчас! Юи замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она перевела взгляд на угол, где в темноте угадывались очертания «Железной девы». Ее раскрытые объятия с шипами сейчас казались ей пастью чудовища. — Укусы! — выкрикнула она, зажмурившись. — Укусы! Она меня пугает! Не успела она договорить последнее слово, как почувствовала, что пространство за ее спиной уплотнилось. Жар. Дыхание. Аято стоял вплотную, дыша ей в затылок — горячим, прерывистым воздухом, от которого завивались маленькие влажные пряди у нее на шее. — Ты провинилась, оладья, — прошептал он, и в его голосе не было больше игривости. Одна только темная, первобытная серьезность. — Начнем отсчет. Его руки легли ей на плечи — тяжелые, властные. Пальцы сжались, массируя, впиваясь в ткань водолазки. Юи не могла пошевелиться. Не могла вздохнуть. Тело стало чужим, ватным. Он отодвинул край ворота в сторону — туда, где шея встречается с плечом, где кожа тоньше всего и где бьется жилка. Юи почувствовала прохладу металла его клыков, когда они коснулись ее кожи — легонько, почти ласково, будто пробуя на вкус. А затем — резкая, острая боль. Два укола, как раскаленные иглы, пронзили плоть. Юи вскрикнула — коротко, сдавленно, закусив губу до крови. Аято вонзил клыки глубже, и она почувствовала, как из ран потекла теплая, жидкая струйка. А потом началось то, чего она боялась больше всего. Он начал пить. Не жадно, не торопливо. Размеренно. Смакуя. Каждый глоток отдавался пульсирующей болью в месте укуса и странной, пугающей тяжестью во всем теле. Кровь уходила из нее, унося с собой силы. Ноги стали ватными. Руки обмякли. Аято пил и наслаждался. Она чувствовала, как его язык — горячий, влажный — проводил по ранкам между глотками, слизывая выступившие капли. Ее голова кружилась. Перед глазами поплыли золотые круги. — Не… надо… — прошептала Юи одними губами. Но он не слышал. Или не хотел слышать. Она попыталась оттолкнуть его, но рука бессильно повисла в воздухе. Колени подогнулись. Мир накренился, поплыл, распался на миллион осколков. Последнее, что она увидела — это кусочек потолка и его темный силуэт, склонившийся над ней. А потом — чернота. Аято поймал ее, когда она начала падать. Легкую, как пушинку. Он аккуратно, почти нежно, положил ее на кровать, на черный шелк. Блондинка была бледной, как фарфор. Губы — синюшными. На шее алели две маленькие ранки, из которых все еще сочилась кровь. Он не хотел останавливаться. Наклонился снова. Еще глоток. И еще. Сладкий, теплый вкус заполнил его рот, разливаясь по телу приятной истомой. — А жаль, — пробормотал он, отрываясь от ее шеи, облизывая окровавленные губы. — Дева… тебе не повезло, — в его голосе послышалась странная, почти искренняя грусть. — Но ничего. Это еще не конец наказания. — Он запрокинул голову и тихо, зловеще рассмеялся. — Ха-ха-ха… --- **Глава 4. Пробуждение** Сознание возвращалось медленно, вязко, как патока. Сначала Юи почувствовала холод. Не тот утренний, бодрящий, а глубокий — идущий изнутри. Затем — слабость. Тело было чужим, тяжелым, будто налитым свинцом. Потом — стыд. Она открыла глаза. Над ней — потолок. Знакомый, с лепниной. Она в комнате Аято. Все та же кровать, тот же черный шелк под спиной. Но что-то было не так. Она попыталась пошевелиться — и почувствовала, что простыня скользит по голой коже. Слишком легко. Слишком гладко. Юи медленно, с замиранием сердца, приподняла край одеяла. И замерла. На ней не было ничего. Ни водолазки. Ни легинсов. Ни даже носков. Совсем ничего. Вместо одежды на ней лежали учебники. Тяжелые, в твердых обложках — один на груди, один на животе, один прикрывал бедра. Черновики с каракулями — смятые, исписанные — были разбросаны по всему телу, как жалкие фиговые листочки. Она приподнялась на локтях — и мир закачался. Голова закружилась от резкого движения. На полу, прямо на паркете, раскинувшись, спал Аято. Без подушки, без одеяла, в одних брюках. Полотенце валялось в углу. Он дышал ровно, и на его бледном лице застыла довольная, сытая улыбка. — А-а-а! — вырвалось у Юи. Не крик — скорее сдавленный, истеричный выдох. Она заметалась на кровати, хватаясь за простыню, пытаясь прикрыться ею, но простыня была зажата под матрасом и не поддавалась. — КАКОГО ЧЕРТА?! — заорала она уже в полный голос, срывая связки. Глаза налились слезами злости и унижения. Аято пошевелился. Открыл один глаз — мутный, сонный — и сонно моргнул. — Ты уже проснулась, оладья? — удивился он без тени смущения. Потянулся, сладко, как кот, хрустнув позвоночником. — Рано. Спи давай. — НЕНАВИЖУ! — заорала Юи, швыряя в него первым, что попалось под руку. А попался учебник по грамматике. Он врезался парню в плечо. — Ты, репетитор хренов! ГДЕ МОЯ ОДЕЖДА?! Аято даже не поморщился. Медленно сел, потер плечо, зевнул. — Твоя одежда у тебя в комнате, — сказал он спокойно, будто объяснял прописную истину. — Так что терпи наказание. Он поднялся на ноги, потянулся еще раз — так, что хрустнули позвонки, — и направился к двери. Расслабленно, неспешно, даже не глядя в ее сторону. Юи заметалась на кровати. Рука шарила по простыне, по одеялу, по подушкам — в поисках чего-нибудь тяжелого. Чего-нибудь, чем можно было бы раскроить ему череп. Подушка. Больше ничего не было. — Какое нахрен наказание?! — завопила она, сжимая подушку обеими руками, как пращу. — Иди сюда, трус! Подушка взмыла в воздух, описав плавную дугу, и врезалась в дверь как раз в тот момент, когда Аято уже стоял в дверном проеме, наполовину скрытый косяком. — Но зато я кое-что узнал, — сказал он, и его улыбка стала еще шире. Глаза блеснули. — Что?! — сердце пропустило удар. — Ты абсолютно плоская! — громко, весело, на весь коридор, объявил Аято и захлопнул дверь. Подушка шлепнулась о дерево с жалким звуком и упала на пол. Из-за двери донесся его удаляющийся смех — звонкий, мальчишеский, почти невинный. Если не знать, что это смех вампира, который только что выпил у тебя пол-литра крови и оставил голой на своей кровати. — УРОД! ПРИДУРОК! — заорала Юи, швыряя в дверь еще и тетрадь. Та разорвалась в воздухе, и листы с иероглифами разлетелись по комнате белыми бабочками. — Училась бы лучше, оладья! — донеслось издалека, уже приглушенное расстоянием. — Р-р-р! — зарычала Юи, сжимая кулаки. — Тебя не касается! Она откинулась на подушки, глядя в потолок. На глазах выступили слезы — злые, обидные, бессильные. Шея горела огнем. Голова кружилась. Все тело ломило. Но где-то глубоко внутри, под слоем унижения и ярости, пульсировало что-то еще. Что-то, о чем она не хотела себе признаваться даже в мыслях. Тепло. От его губ на ее шее.