Хэллоуин в особняке Сакамаки.

Ночь встретила Юи Комори стеной ледяного дождя. Тяжёлые капли барабанили по брусчатке, разбиваясь в миллионы осколков, и с шипением растекались по тёмному асфальту. Небо над особняком Сакамаки было затянуто свинцовыми тучами — ни луны, ни звёзд, только бесконечная водяная пыль, которая пронизывала всё вокруг холодом и сыростью. Ветер, порывистый и злой, бросал дождь в лицо, заставляя щуриться и кутаться в тонкую ткань платья. Везде — лужи. Глубокие, чёрные, как зеркала, отражающие редкие огни особняка. Лужи на дороге, лужи у ворот, лужи на гравийной дорожке, которая вела к парадному входу. Юи Комори — девушка, которой на вид можно было дать шестнадцать лет, хотя её истинный возраст давно потерял счёт, — стояла под проливным дождём, сжимая в одной руке маленькую дамскую сумочку из чёрной лакированной кожи, а в другой — огромный, тяжёлый чемодан. Она была одета в элегантное чёрное платье с корсетом — туго зашнурованным, подчёркивающим тонкую талию. Корсет впивался в рёбра при каждом вдохе, но это было привычно. Даже приятно. Как напоминание о том, что она — не та неуклюжая двоечница, что когда-то ворвалась в этот особняк с учебниками под мышкой. Платье доходило до середины бедра, открывая длинные, стройные ноги, обутые в новые чёрные туфли на небольшом каблуке. Туфли блестели — ещё час назад. Сейчас они были покрыты грязью, песком и мелкими камешками, которые дождь безжалостно зашвыривал в открытые лодочки. — Чёрт, грязь! — процедила Юи сквозь зубы, перешагивая через особенно глубокую лужу. Каблук чавкнул, и тёплая жижа залилась внутрь. — Блин, новые туфли… а уже выкидывать пора! Она остановилась, подняла одну ногу, брезгливо поморщилась. Вода стекала с подошвы грязными ручейками. Юи вздохнула — тяжело, обречённо, как человек, который давно смирился с тем, что мир против неё. «Как всегда, не повезло с погодой», — подумала она, но в мыслях этих не было горечи. Скорее — привычная, почти родная ирония. Она не была здесь так долго. Слишком долго. Бросила всё. Свою комнату в другом крыле. Свои старые привычки. Свои страхи. И приехала сюда — в этот мрачный, пугающий, но почему-то до боли родной особняк, полный вампиров, садистов и одного маленького сладкоежки. Чтобы провести этот день с ними. С теми, кто когда-то пил её кровь, доводил до обмороков, называл «оладьей» — и при этом стал… кем? Семьёй? Юи облизнула пересохшие от ветра губы — и на мгновение почувствовала на языке привкус железа и соли. Свой? Или чужой? Не важно. Она сжала ручку чемодана сильнее — так, что побелели костяшки пальцев, — и зашагала быстрыми, решительными шагами к особняку. Платье хлестало по ногам. Вода хлюпала в туфлях. Чемодан гремел колёсиками по мокрому гравию. Ворота — старые, кованые, с чугунными гаргульями по бокам — были распахнуты, будто её ждали. Или, может быть, просто забыли закрыть. Она уже почти дошла до двери, когда услышала этот голос. Тихий, вкрадчивый, почти ласковый — и в то же время холодный, как лезвие, которое режет нежно. — Юи, ты вернулась. Голос раздался сверху. С балкончика на втором этаже, который выступал прямо над входом, свесившись через перила, на неё смотрел мальчик с фиолетовыми волосами — такими яркими, что даже в темноте дождливой ночи они казались кусочком южного неба. Канато. Младший из братьев Сакамаки. С виду — ребёнок лет двенадцати, не больше. Но глаза — старые, глубокие, знающие то, чего не должны знать дети. Юи подняла голову, и несмотря на дождь, который заливал лицо, несмотря на холод и усталость, на её губах расцвела искренняя, тёплая улыбка. — Канато-кун, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то материнское, нежное. — Давно не виделись. Канато склонил голову набок, как любопытный воробей. Его глаза блеснули в темноте. — Ты привезла мне сладкое? — спросил он без всякого стеснения. Вопрос прозвучал не как просьба — как констатация факта. И затем он сделал то, от чего у нормального человека волосы встали бы дыбом. Он перекинул ногу через перила — и спрыгнул вниз. Легко. Бесшумно. Как кошка. Промокший гравий даже не хрустнул под его ногами. Он приземлился на корточки, выпрямился и оказался прямо перед Юи — сухой, несмотря на ливень, с лёгкой улыбкой на бледном лице. — Угу, — кивнула Юи, не переставая улыбаться. — Потом отдам. Честное слово. Она протянула свободную руку и легонько взъерошила его фиолетовые волосы. Мягкие. Как шёлк. Канато прищурился — то ли от удовольствия, то ли от недоверия. — Ну смотри, — сказал он и растворился в темноте. Просто сделал шаг назад — и исчез, будто его и не было. Только воздух качнулся. Юи вздохнула, подошла к массивной дубовой двери, взялась за холодную бронзовую ручку и потянула на себя. Дверь открылась с протяжным, печальным скрипом — как старый музыкальный инструмент, который помнит сотни лет. Она шагнула внутрь. Тёплый, сухой воздух холла обнял её, как одеяло. Здесь пахло старым деревом, воском, которым натирали паркет, и едва уловимым, сладковатым запахом крови — тем особенным ароматом, который всегда сопровождает вампиров, как шлейф дорогих духов. Юи поставила чемодан на пол, провела мокрой ладонью по лицу, стряхивая воду. Платье прилипло к телу, корсет противно хлюпал при каждом движении. Она не успела сделать и трёх шагов, как поняла — она не одна. Тень скользнула из-за колонны. Бесшумная. Быстрая. Тёплое дыхание коснулось шеи — влажное, с лёгким рычанием, как у крупного зверя, который почуял добычу. — Ах ты, маленькая сучка, — голос — низкий, бархатный, с ноткой притворной обиды и настоящей похоти, — флиртуешь за моей спиной? И следом — прикосновение. Горячий, влажный язык медленно, смакуя, провёл по её шее — от плеча до мочки уха. Райто. Юи не вздрогнула. Не отшатнулась. Только улыбнулась — той самой улыбкой, которая появилась у неё после того, как она перестала быть просто жертвой. — Не борзей, кабель, — ответила она спокойно, даже лениво, и, не оборачиваясь, запустила руку назад, нащупала его ухо и оттянула — сильно, с намёком. — А ну фас! Райто шикнул, отстранился, потёр покрасневшее ухо. Но не рассердился. Наоборот — в его глазах загорелся интерес. — Ты сильно изменилась, — протянул он, обходя её спереди, рассматривая — от мокрых волос до грязных туфель. — Даже лизнуть нельзя. — Фу! — фыркнула Юи, скрестив руки на груди. — Нельзя! — Стервочка… — прошептал он — и вдруг оказался у неё за спиной снова. Пальцы скользнули по её плечам, поддели мокрые пряди волос, открывая шею. И губы — на этот раз не язык, а острые, как бритва, клыки — легонько прикусили мочку уха. Не больно. Ощутимо. Предупреждающе. — Я не за этим приехала, бабник! — рявкнула Юи, разворачиваясь на каблуках. И, не думая ни секунды, врезала ему ногой прямо между ног. Точно. Хлёстко. Со всей силы, на которую была способна вампирша, чья кровь всё ещё помнила человеческую злость. — Ой! — выдохнул Райто, сгибаясь пополам. — Нокаут, — холодно констатировала Юи, поправляя подол платья. — А другие что делают? Райто, всё ещё согнутый, но уже улыбающийся (потому что боль для него была скорее развлечением), выпрямился и пожал плечами. — Спят. Такое пропускают. — Ясненько, — Юи закатила глаза. — Хм… Райто. — Что? — он уже пришёл в себя, стоял, прислонившись к колонне, с ленивой, опасной грацией. — Мумия или граф Дракула? Глаза Райто вспыхнули. Он медленно облизнул губы — так, что блеснули клыки. — Оу… меня заводит, — прошептал он. — Выбираю там, где меньше одежды. — Окей, извращуга! — бодро ответила Юи, присела на корточки, щёлкнула замками чемодана, подняла тяжёлую крышку. Внутри, аккуратно свёрнутые, лежали костюмы. Ткань — старая, выбеленная, с потёртостями. Бинты. Настоящие. Длинные, узкие, пропитанные чем-то, что пахло пылью веков. Она вытащила один рулон и протянула Райто. — Ближе к пяти одень, — сказала она с хитрой улыбкой. Райто взял бинты, покрутил в руках. В его взгляде мелькнуло любопытство. — Хм… К какому? — спросил он. — Секрет, — отрезала Юи, подхватила чемодан и, не оглядываясь, пошла к лестнице. Второй этаж встретил её полумраком. Коридор был длинным, с высокими потолками, с картинами в золочёных рамах, которые, казалось, следили за каждым её шагом. Где-то тикали старинные часы. Где-то скрипели половицы под чужими ногами. Юи обходила комнату за комнатой. В первой — Аято. Спал в кровати, раскинувшись, как звезда, на чёрных простынях. Она оставила на его тумбочке костюм Золушки — пышное голубое платье с корсетом, кружевами и фартуком. И записку: «В полночь быть в холле. Не вздумай снять. Я буду проверять». Во второй — Рэйджи. Аккуратно сложенный, как статуя, в пижаме с длинными рукавами. Юи положила рядом с ним костюм Белоснежки — жёлто-синее платье с высоким воротом и красным бантом на голове. Добавила яблоко — настоящее, красное, наливное. Для настроения. Третья — Субару. Он спал сидя, прислонившись к изголовью кровати, с мечом в руке (даже во сне не расставался). Юи оставила костюм Красной Шапочки — красный плащ, белая блузка, чёрная юбка. И отдельно — чёрный кожаный корсет, который она решила добавить от себя. «Будет сексуально», — хихикнула она про себя. Четвёртая — Шу. Он спал в обнимку с плюшевым медведем, тихо посапывая. Юи развернула перед его кроватью длинное розовое платье — Авроры из «Спящей красавицы». С блёстками. С рюшами. С вуалью. «Самое то», — решила она. Закончив с этим, она выдохнула, поправила корсет на себе (свой, не чужой) и направилась на кухню. Но на полпути её перехватил Канато. Он просто возник из ниоткуда — как всегда. — Канато, — Юи остановилась. — Что? — мальчик поднял на неё свои фиолетовые глаза, в которых отражались огоньки коридорных светильников. Юи полезла в чемодан, нащупала шуршащий пакет — большой, тяжёлый, с десятком разных сортов конфет, леденцов и шоколадок. Протянула его Канато. — Только одно но! — подняла она палец. — Какое? — Канато взял пакет, прижал к груди, как самое дорогое сокровище. — Ты наденешь это ровно в полночь, — сказала Юи и протянула ему второй свёрток — костюм мумии. Белые льняные полосы, искусственная паутина и маленькая золотая подвеска в виде скарабея. Канато посмотрел на костюм, потом на конфеты, потом на Юи. — Ладно, — сказал он и растворился в воздухе. Юи вздохнула. Глубоко. С предвкушением. — Посмеюсь вдоволь, — прошептала она, потирая руки. — Хи-хи-хи. Кухня особняка Сакамаки была огромной — как ангар. Чёрные гранитные столешницы, медные кастрюли, подвешенные к потолку, длинный дубовый стол на двадцать персон. Пахло здесь травами, хлебом и чем-то сладким — Юи напекла печенья в форме тыкв и летучих мышей. Она почти всё приготовила. Стол был накрыт. Свечи расставлены. Тыквы с вырезанными рожицами горели оранжевым светом, отбрасывая на стены причудливые тени. Она как раз поправляла салфетки, когда дверь кухни распахнулась. И вошёл… «отряд принцесс». Юи подняла голову. И замерла. Аято первым вплыл в кухню — да, именно вплыл, потому что в пышном голубом платье Золушки иначе двигаться было невозможно. Лиф с глубоким декольте (которое на его плоской мужской груди смотрелось дико), рукава-фонарики, белый фартук с кружевами. На голове — серебряная диадема. Выражение лица — как у приговорённого к казни, который уже смирился. — О… мой… бог… — выдохнула Юи, прикрывая рот рукой. За ним — Рэйджи в костюме Белоснежки. Жёлтое платье сидело на нём идеально — потому что Рэйджи было всё равно, он нёс любой наряд с королевским достоинством. На голове — красный бант. В руке — яблоко. Взгляд — ледяной. Субару — Красная Шапочка — шёл третьим. Красный плащ развевался за спиной. Белая блузка была расстёгнута на две верхние пуговицы. А чёрный корсет, который Юи затянула (ей пришлось помогать, потому что Субару душил себя сам), делал его талию почти осиной. Парень был красным — от злости и смущения. И Шу. Завершал процессию Шу — в длинном розовом платье Авроры. С блёстками, с рюшами, с вуалью, которая спадала на его вечно сонное лицо. Ему было абсолютно всё равно. Он шёл, слегка покачиваясь, и издали напоминал прекрасную принцессу, которую разбудили на час раньше положенного. — Вам идёт! — радостно, даже визгливо, закричала Юи, хлопая в ладоши. Она подпрыгнула на месте, как ребёнок. — Попала в яблочко с размером! — она согнулась пополам, схватившись за живот. — Ха-ха-ха! Мать моя вампир, я экстрасенс! Всё, плачет по мне ящик! — Чего?! — рявкнул Аято, делая шаг вперёд. Его платье зашуршало. Из ушей, казалось, пошёл пар. Глаза горели алым. — Ничего, — отмахнулась Юи, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Вам идёт, дамы! — она сделала театральный поклон, как перед королевским двором. — Р-р-р… — зарычал Аято, сжимая кулаки. Кружево на его рукавах затрещало. — Это не подобает мужчинам, — спокойно, с ледяной вежливостью, начал Рэйджи. Он положил яблоко на стол и сложил руки на груди. — Где вы видели, чтобы они ходили в платьях? Юи выпрямилась, подошла к Рэйджи и хлопнула его по плечу — так, что он слегка качнулся. — Рэйджи, не будь занудой! — сказала она жизнерадостно. — Вон Шу молчит — значит, всё норм! Она махнула рукой в сторону Шу, который стоял у стены, опираясь на неё плечом, и смотрел в пространство с выражением «я не здесь, я в астрале». И в этот момент раздался удар. «БАБАХ!» Дубовый стол, за которым Юи так старательно расставляла свечи и печенье, разлетелся на две половины с оглушительным треском. Дрова, щепки, осколки тарелок — всё полетело в разные стороны. Красная Шапочка — Субару — стоял над обломками, тяжело дыша. Его кулак, которым он только что пробил столешницу, был сжат. Плащ развевался за спиной, как крылья хищной птицы. Корсет скрипел при каждом вдохе. — Столику крандец! — трагически выдохнула Юи, прижимая руки к щекам. — А такой хороший был! Она посмотрела на щепки, потом на Субару, потом снова на щепки. — Спокойствие, Шапка, спокойствие! — она подбежала к нему, положила ладони ему на грудь (чуть выше корсета), пытаясь унять его дыхание. — Дыши, Шапка, дыши! Не убивай мебель, она ни в чём не виновата! Субару перевёл на неё взгляд — тяжёлый, горящий. — Ладно… — сказал он после долгой паузы, медленно разжимая кулак. — Но мы будем так ходить, — он кивнул на своё платье, на платья братьев, — если ты оденешься так, как мы захотим. Юи замерла. Ладони всё ещё лежали на его груди. Она медленно убрала их. — Эй, эй… — начала она, пятясь назад. — Потише… Но было поздно. Мотор запустился. Аято оскалился. Рэйджи приподнял бровь. Шу зевнул. Даже Канато, который материализовался на пороге с конфетой во рту, заинтересованно наклонил голову. — Договорились, — сказал Аято за всех. Спустя полчаса Юи стояла посередине холла, чувствуя, как кожа покрывается мурашками — не от холода, а от унижения. На ней было кружевное нижнее бельё бордового цвета — почти прозрачное, с глубоким декольте и высокой талией. Кружево щекотало кожу, вызывая дрожь. На ногах — чёрные ажурные чулки с белыми бантиками по бокам. Бантики были маленькими, дурацкими, и завязывались они на бёдрах. Поверх всего — длинный чёрный плащ из плотной ткани, почти до пят. Он был расстёгнут. Потому что так велели. Юи стояла, скрестив руки на груди (прикрывая то, что ещё можно было прикрыть), и смотрела на пятерых вампиров, которые расселись на диванах и креслах, как зрители в театре. — Да вы здесь все извращенцы! — закричала она, топнув ногой. Чулок скользнул по паркету. — А мне нравится, — лениво протянул Аято. Он поднялся с кресла — в своём голубом платье Золушки, с диадемой набекрень, — и в два шага оказался рядом. Не спрашивая разрешения, откинул край плаща, наклонился — и вонзил клыки прямо в её шею. Остро. Горячо. Вкус железа во рту у него — и сладкая, тянущая боль у неё. — Эй, Золушка-трансвестит, — прошипела Юи, отталкивая его с такой силой, что Аято отлетел к дивану и плюхнулся на подушки, — а ну пошёл! Она вытерла шею тыльной стороной ладони, посмотрела на кровь — тонкую красную полоску. — А ну брысь! — рявкнула она, обводя всех взглядом. — Р-р-р! В полночь чтоб были в холле! Аято поправил диадему, встал, отряхнул платье. — Юи, — сказал он, и в голосе его вдруг проскользнуло что-то странное — почти печальное. — Когда ты была человеком… было лучше. Он развернулся и вышел. Принцессы потянулись за ним — Рэйджи с яблоком, Субару с пылающими щеками, Шу с полузакрытыми глазами. Канато, прихватив ещё одну конфету, растворился в воздухе. Юи осталась одна. Она смотрела им вслед, кусая губу. — Ой, ой, ой! — крикнула она в пустоту, высунув язык. — Бе-е-е! Но голос дрожал. Ровно в полночь часы в холле пробили двенадцать раз. Тяжело, торжественно, как на похоронах или на свадьбе — непонятно. Праздник начался со стопки саке. Одной. Потом второй. Потом третьей — и кто-то (Аято) предложил пить из горла. Дальше воспоминания у Юи стали рваными, как старая киноплёнка. **Мумия** (Канато) танцевал с ней в центре холла — если это можно было назвать танцем. Он кружился, как волчок, разбрасывая свои бинты по всей комнате. Бинты обвивали люстру, ножки кресел, шею Рэйджи. Канато хохотал — звонко, по-детски, — и тянул Юи за руки, заставляя кружиться вместе с ним. Её плащ развевался, чулки скользили по паркету, кружево неприлично открывало то, что следовало скрывать, но всем было всё равно. **Красная Шапочка** (Субару) храпел под лестницей. Он сидел, прислонившись к перилам, и сжимал в объятиях пятилитровую бутылку из-под саке — пустую. Его красный плащ был заляпан чем-то липким и сладким. Корсет расстегнулся сам собой, и блузка съехала с плеча. Во сне он бормотал что-то о чести и о том, что «это не по-мужски». **Белоснежка** (Рэйджи) стоял у стола с химической колбой в руке. Он проводил эксперимент. На яблоках. Несколько красных, наливных плодов лежали перед ним — одно с маленьким шприцем, торчащим из бочка. Рэйджи терпеливо, с видом учёного, вводил в яблоки какой-то синий раствор, который шипел и дымился. — Интересно, — бормотал он себе под нос, — если добавить цианистый калий, вкус станет миндальным или горьким? Затем он подошёл к **Золушке** (Аято), который уже после второго «волшебного» яблока лежал на диване в позе морской звезды, с отсутствующим взглядом и диадемой, съехавшей на нос. — Открой рот, — скомандовал Рэйджи. — А? — Аято моргнул. — Я сказал, открой рот. — Не хочу… Рэйджи ловко запихнул в него третье яблоко. Аято жевал автоматически, глотал, потом закатил глаза и потерял сознание. Диадема упала на пол. **Граф Дракула** (Райто) висел на люстре. Бинты Канато каким-то чудом опутали его по рукам и ногам, примотав к хрустальному чудовищу. Райто раскачивался, как маятник, и громко, во весь голос, пел старинную вампирскую балладу — про любовь, кровь и про то, что «девы нынче не те». Люстра скрипела, но держалась. Пока держалась. **Аврора** (Шу) лежал под столом — тем самым, который Субару разнёс в щепки. Точнее, под тем, что от него осталось. Шу свернулся калачиком на груде досок, подложив под голову розовую вуаль. Он спал. Иногда, просыпаясь на секунду, он поднимал голову, с глухим стуком встречался лбом с нижней стороной столешницы (которая каким-то чудом уцелела), бормотал «ой» и снова засыпал. Юи стояла посреди этого хаоса, крутя в руке пустой стакан из-под саке, и смотрела на всё это безумие. Канато обмотал её бинтами по пояс, привязав к себе. Райто с люстры подмигивал ей перевёрнутый. Рэйджи кормил яблоками бессознательного Аято. Субару храпел под лестницей. Шу шишковался со столом. — ОДНИМ СЛОВОМ, — заорала Юи, запрокинув голову к потолку, — ПЬЯНКА УДАЛАСЬ! Она икнула, поправила сползающий плащ, отлепила от щеки бантик, который оторвался от чулка, и громко, от души, расхохоталась. — А ТОЧНЕЕ — ХЭЛЛОУИН! Солнце — тусклое, осеннее, сквозь тучи — пробилось в холл, осветив поле боя. Юи проснулась в обнимку с Канато, обмотанная бинтами, как кокон. Голова гудела. Шея болела в трёх местах (Аято, Райто и, кажется, даже Рэйджи отметился). Аято лежал на полу в луже из яблочного пюре. Рэйджи сидел в кресле с книгой «1001 способ приготовить отраву», делая пометки на полях. Субару всё ещё храпел под лестницей — но уже без бутылки. Райто висел на люстре, но спал, свесив язык. Шу… Шу так и не проснулся. Юи села, пошевелила пальцами ног в рваных чулках, посмотрела на своё отражение в тёмном окне — растрёпанную, в кружевах, с пятнами крови на шее. — Чёрт, — прошептала она. И улыбнулась. — Кажется, я дома. Из-под вороха бинтов высунулась фиолетовая макушка Канато. — Юи, — сонно пробормотал он. — А сладкое ещё осталось? — Осталось, — вздохнула она. — Всё осталось. Хэллоуин удался.