Я заключу тебя в портрет

Тишина, мягкая и уютная тишина окутала его. Он не улыбнулся, как обычно бывало, но во взгляде его не было и тоски, только затаённая грусть — светлая, преисполненная нежности грусть. Ему самому это было странно. Как часто его изнутри рвали противоречия, тоска и чувство вины, но в этот раз он был покоен и даже чуть-чуть, совсем немного счастлив. Тило сидел за роялем, но не касался чёрно-белых клавиш. Нет, эту тишину ничто не должно было нарушать. Это была минута, это был час, целый вечер, посвящённый чьей-то светлой памяти. Тило даже казалось, что он готов посвятить этой тишине всю оставшуюся жизнь, потому что она была такой уютной, такой ласковой. Но прекрасно знал, что без музыки жить всё-таки не сможет, как не смог жить без него. Но теперь всё позади, всё теперь успокоилось в его душе. Можно даже улыбнуться, чтобы только чуть-чуть вздёрнулись уголки губ, но ничего не выходит. Наверное, он больше никогда не сможет улыбаться. А жаль. Тило закрыл глаза, коснулся пальцами холодных потёртых клавиш, вспоминая недавний свой триумф, ставший для него последним рубежом. За чертой оказалось всё, вся его жизнь, весь он, каким был столько лет, каким собирался остаться до самой старости. Но рубеж был преодолен, черта пересечена, а впереди ему улыбались так жизнерадостно, так лукаво и в то же время – искренне. И он поверил этой искренней лжи, этим серо-голубым глазам дьявола. Ему показалось, будто кто-то шепчет. Он обернулся – дверь в мастерскую приоткрыло сквозняком. Тило встал, закрыл крышку рояля и прошёл в смежную комнату, которая по обыкновению, когда кто-то бывал в гостях, оставалась скрыта портьерами. Все думали, что так задумано, таков дизайн, но многие «задумки» в доме Тило хранили свои тёмные тайны. Иногда ему самому казалось безумием иметь такой имиджевый дом, слишком в стиле, слишком в «образе». Чёрно-белые обои с витиеватыми узорами, стилизованная мебель, масштабы — всё было настолько готично, что порой тошнило от того, как он ко всему этому подходит. Зато от гостей прятаться несложно, встал к стене — тебя и не заметили. Но эта однообразность угнетала. Наверное, поэтому он всё чаще жил в небольшой съёмной квартире. При воспоминании о квартире в душе что-то зашевелилось, заворочалась. Тило замер, испугавшись этого ощущения, но всё снова успокоилось, и он вздохнул с облегчением. Ему больше не хотелось никаких шевелений, никаких порывов, приносящих столько боли. Всё должно теперь быть неизменно. И у него будет, наконец, своё маленькое личное счастье, которое не нужно будет ни с кем делить. В мастерской было почти стерильно чисто. Тило любил порядок во всём. Обычно студии художников — это сплошной непролазный хаос, пахнущий красками и прочим. Но в комнате пахло только лишь свежестью. Окно было настежь распахнуто, и сильный северный ветер врывался в помещение, вздёргивал простыни, укрывающие холсты с незаконченными работами. Тило закрыл окно, задёрнул шторы, потом подошёл к столу и, проиграв пальцами в воздухе вступление Bresso, взял простой мягкий карандаш. Можно сделать набросок, можно закончить один из портретов, что томится и ждёт своего часа под одной из простыней. Можно отложить карандаш, взяться за краски и сотворить что-то новое, что-то экспрессивное, яркое, но... Он больше никогда не сможет рисовать. А жаль. Тишина потихоньку отступала, заползала в сердце Тило, чтобы остаться там вместе с покоем, наконец пришедшем к нему. Но мысли — должные, обязательные — уже роились в голове, нашёптывали ему, что он должен сейчас чувствовать, как он должен быть несчастен. Но это были мысли, а Тило всегда жил душой и сердцем, которые считали произошедшее правильным, единственно верным исходом всей этой несуразности. Правда, что-то ещё таилось в глубине его существа, и это что-то знало всё, абсолютно всё. Он снова вернулся к роялю, предварительно заперев дверь в мастерскую и скрыв её под тяжёлыми бархатными портьерами. Но играть не хотелось, сейчас не хотелось портить музыку своими мыслями, своими ничтожными переживаниями, которых и не было по сути — лишь отголоски разума. Это были не те эмоции, которые ему захотелось бы переписать на нотные листы. Ночь уже отступала, и звезды блекли, а небо бледнело, сгорая от стыда в рассветных лучах. Ночь — самое несчастное время суток, потому что она – немая свидетельница всех самых ужасных преступлений, совершаемых над душой человеческой. Потому что невольная соучастница, укрывающая мерзавцев своей темнотой. Ах, Тило было жаль ночь. Жаль потому, что она знала о нём слишком многое. Он сильно ударял на пятку при ходьбе, когда был раздражён или нервничал. Но сейчас он был настолько спокоен, что крался по дому, как кошка. И это ему самому было странно. Тило зашёл в спальню и снял с себя, наконец, испачканную рубашку, выбросив её сразу же — неприятное напоминание, а краска всё равно не отстирается. И встал у зеркала в дверке шкафа, разглядывая своё тощее, стареющее тело. Стройный, он не тощий, а стройный — нужно перестать себя принижать. Он неплохо выглядит, правда, многовато морщин на лице, но для мужчины это не так уж и страшно. Тило поддерживает своё тело в порядке, он стройный, с бледной, нежной кожей. Он красивый, да-да. Тило чувствует подступающие слёзы, чувствует, что вот-вот — и не выдержит. Красивым его называли и раньше, но он всегда понимал: это ирония или лесть, но никак не правда. Его словам Тило поверил… он верил всем его словам. А сейчас стоял, смотрел на себя и понимал, насколько он уродлив – если и не внешне, так изнутри совсем прогнил. Плевать. И он смахнул выступившие слёзы – пора было переодеться и спуститься вниз. Он ещё час простоял у открытого шкафа, мысленно примеряя на себя рубашки и брюки, пиджаки и жилеты. И поймал себя на мысли, что собирается, будто бы на свидание, тщательно продумывая образ. Да, конечно, он желает просто показать, как в нём ошиблись, кого упустили. Этим он себя успокаивал, утешал. Наконец он выбрал белую шёлковую рубашку и тесные кожаные штаны. Немного помедлив, всё же надел ещё короткий жакет. Из домашних мокасин переобулся в дорогие туфли с заострёнными носами. Да, теперь он выглядит, как подобает образу. Таким он его не желал видеть — значит, таким и увидит. Тило улыбнулся своему отражению и вышел из спальни. Утро уже наступило, жаркое и ясное летнее утро. Но в доме всё было по-прежнему: ставни превосходно защищали от настойчивых солнечных лучей. Подступы к дому были наглухо перекрыты дремучим лесом, оберегающим особняк от поползновений извне. Никто, кроме близких и друзей, не знал, что дом вообще существует, потому что у дома был брат, живущий за пределами леса, который и принимал основную массу гостей, благожелательно улыбался им и хранил тайну своего мрачного старшего родственника. Дома соединяла подземная галерея, представляющая собой целый лабиринт тайн и загадок. Заблудившемуся в этом лабиринте путнику едва ли удалось бы выбраться без чьей-либо помощи, а помощи можно было не ждать — лабиринт ошибок не прощал, как и сам Тило. Именно в галерею он и спустился, спеша на «свидание» с тем, кто совершил роковую ошибку, оставив Тило в своём собственном лабиринте чувств и заперев его там навсегда. Главная галерея была прямой — без поворотов и подвохов, потому умные люди никогда не заходили в коридоры, завешенные гобеленами. Тило скользнул в одно из таких ответвлений, прошёл несколько метров и снова свернул. Освещение в галерее было современным, а вот в самом лабиринте воистину средневековым — факельным. Лёгкий ветер играл с языками пламени, порождая причудливые тени, танцующие по стенам. Шаги отдавались гулким эхом от прокопчённых каменных стен. Он уходил всё дальше, погружаясь ещё глубже в лабиринт и ещё глубже в себя. Тишина уже совсем глубоко забралась в его сердце и притаилась там, не желая сталкиваться с мыслями, иначе бы они разбили её в пух и прах, повергая Тило в такое отчаяние, из которого выход люди ищут на высоких крышах и в туго затянутых петлях. И вот, наконец, он завернул ещё раз и очутился перед чёрными дверьми от пола до потолка. Поначалу можно было подумать, что дальше коридор не освещается и за тьмой этой – лишь пустота, но если приглядеться, можно было увидеть тонкую щель, из которой пробивался слабый свет. Тило подошёл и смело толкнул двери, правда, почувствовал в этот раз некую дрожь, током прошедшую по всему телу. Двери распахнулись бесшумно, и Тило вошёл в одну из потайных галерей. Она чем-то напоминала главную, освещалась, правда, не так ярко — лишь подсвечивались картины. И в этой галерее было сумрачно, прохладно и... многолюдно. В нишах в посеребрённых и позолочённых рамах сидели, стояли, лежали на софах и диванах люди. Они перешёптывались между собой, иногда начинали тихо что-то напевать, смеялись или плакали, как, например, одна женщина на первой из картин по левую сторону – она плакала безутешно, то и дело бросая тоскливые взгляды в конец галереи. Картины располагались в хронологическом порядке. Ближе к двери — совсем новые, месяц или два назад законченные. А в том краю, которого отсюда не было видно, совсем старые — первые его работы. Тило глубоко вдохнул, прикрыв глаза, потом резко выдохнул и сделал первый шаг. Двери тут же закрылись. А разговоры, смех, рыдания — всё смолкло. Изображённые, но непокорные бездействию обычных портретов люди обратили всё своё внимание на вошедшего. Тило криво ухмыльнулся им и пошёл по галерее, кивая каждому портрету. Кто-то лишь склонял голову в знак приветствия, как и он, кто-то провожал его злым, полным ненависти взглядом, а некоторые, наоборот, дружелюбно улыбались и даже спрашивали о делах и самочувствии. - Здравствуйте, герр Вольфф, - помахал ему рукой один из портретов, которые он рисовал года два-три назад. Тило ускорил шаг и подошёл к нему. В тяжёлой посеребрённой раме сидел на перилах моста молодой человек. Тило тепло относился к нему. Может, потому что этот портрет напоминал его самого – совсем немного, но всё же. Подчёркнуто бледное лицо и красивый изгиб губ. Тило долго работал над светотенью, чтобы сияние луны подчёркивало бледность, но не перекрывало её, чтобы поблёскивал стальной шарик пирсинга в губе. Молодой человек бросал камешки в воду, спокойно несущую свои воды куда-то за пределы рамы. - Здравствуй, Крис. Как себя чувствуешь? - Немного однообразно, - ответил молодой человек. - Устаёшь от всего этого имиджа, - и он обвёл пальцем своё лицо. Вечно накрашенные тёмными тенями глаза, такая же тёмная помада, сковывающая губы, а ещё, наверное, он немного мёрз – ведь кроме узких чёрных брюк, едва удерживающихся на бёдрах, на нём не было ничего, а у воды всегда прохладно, даже если ты навсегда заключён в летней ночи. - Чем я нарисован? - вдруг спросил Крис. Тило опустил глаза на табличку под картиной: Крис Хармс, акрил. - Собственной душой, как и все здесь. И Тило пошёл прочь, оставляя Криса наедине с его собственным отражением на воде. Крис спешил и хотел как можно скорее стать популярным, чтобы его талант признали, и чтобы всё прошло безболезненно. Тило воплотил его мечту. Никто, никто из портретов не был здесь против своей воли. Кто-то сам просил его, умоляя чуть ли не на коленях, кто-то просто просил, даже не догадываясь о последствиях. Мало кто знал, что Тило умеет рисовать. Да, талантливый человек талантлив во всём, это истинно так. Но у этого его дара была интересная оборотная сторона. Он не просто рисует, не просто изображает человека на холсте так, что и не отличить, что кажется будто сейчас он сойдёт с полотна и заговорит. Тило заключает в этот портрет самого человека, его бессмертную душу, даруя взамен его телу ту жизнь, которую бы тот желал для себя — ту идеальную жизнь. Крис был благодарен, потому что сам обратился к Тило с такой просьбой. А кто-то его проклинал и ненавидел за то, что навеки оказался заключён в клетку собственной глупости. Тило порой считал свой дар благословением, а порой – проклятием. Но больше его не будут мучить сомнения, потому что больше он не будет использовать этот дар — вчера он закончил свой последний портрет. Тило шёл дальше, продолжая кивать головой, будто болванчик. Он чувствовал на себе десятки взглядов: добрых и не очень, благодарных и уничтожающих. Но ни одна картина не интересовала его теперь так, как последнее творение, ждущее его в конце галереи. Портреты за портретами. Разные техники и разные люди. Но все заключены в золотые клетки, в свои миры, расползающиеся по холсту и ограниченные рамами. Особо привилегированным он разрешал иногда покидать свои картины и бродить по лабиринту — обыкновенно это случалось, когда слишком любопытный гость совал свой нос туда, куда не следует. И вот он свернул направо — это та часть галереи, где он хранит свои любимые работы. Ниши здесь куда глубже, а полотна в два раза больше стандартов. Целые города, прекрасные, дышащие свежестью настоящей природы пейзажи, дома у берегов несуществующих морей, шумные бальные залы — он создавал всё это специально для своих творений. И никто здесь не жалел о сделке, никто его не ненавидел, здесь были его единственные друзья — они понимали цену успеха, а значит, понимали самого Тило. И только с одного полотна на него тоскливо смотрел тот единственный, кто смог бы сделать Тило счастливым, но, напротив, низверг в пучины вечных страданий. Прежде, чем поговорить с этим несчастным, он остановился у одного из портретов. Изображённый ласково ему улыбнулся и приподнял бокал с кроваво-красным вином. Это был его самый первый портрет, тогда он только узнал о своей способности, а Кристиан стал его первым натурщиком, первым заключённым этого странного дьявольского искусства. Чёрные и красные чернила с годами не потускнели, а, кажется, лишь стали ярче. Кристиан смотрел на него, как всегда, покровительственно. Они были тогда ещё совсем юнцами, только пробивались на сцену. Об их знакомстве так никто и не узнал. Тило никогда не общался с пустыми телами своих «клиентов». Кристиан казался более слабым, более нежным, но на деле его сила воли оказалась настолько чудовищно мощной, что ему удалось уговорить Тило, верующего в высшие силы, совершить этот непоправимый грех. - Как он? - спросил Тило вместо приветствия. - Молчит, почти не двигается. Может, ещё не привык, может, слишком слаб от того, что на него свалилось. В отличие от всех нас, он не был готов к этому, даже не подозревал. Ты сделал его портрет тайком даже от меня, - укоризненно покачал он головой. - Извини, - сказал Тило. - Просто это было спонтанно, я не планировал. Но он... - Тебя предали не в первый раз, милый мой Тило. Так почему же в этот раз ты решил столь жестоко отомстить? - Кристиан отставил бокал и подался чуть вперёд. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу. От него так и веяло властью: она была в каждом жесте, во взгляде, в изгибе тонких губ. Когда-то Тило казалось, что он влюблён в Кристиана, но тот быстро развеял это чувство одной своей улыбкой: «Это не любовь, это близость душ. Мы просто понимаем друг друга». - Он сможет привыкнуть? - обычно Тило не волновало, как чувствуют себя портреты, но это его творение было исключением из всех возможных правил его жизни. - Возможно, если сумеет понять твои мотивы. Но сейчас их не понимаю даже я, - Кристиан встал и высунулся из рамы, оказавшись лицом к лицу с Тило. Его чернильные пустые глаза прожигали творца насквозь. Порой Тило казалось, что это Кристиан его сотворил, а не он — его. - Иди к нему, перестань бояться его, откройся, - прошептал он и вернулся в раму. Тило вздохнул. Друг был прав, кроваво-чернильный друг был прав, как и всегда. Тило развернулся, взглянул прямо на портрет в тупике и сделал шаг, но его окликнули: - Только скажи. Она по-прежнему плачет? - Кристиан говорил безразлично, перебирая бумаги на столе. - Она любит тебя, - только и сказал Тило, понимая вдруг ту женщину с первой картины, как никто другой. - Разреши нам оставить тебя наедине с ним. Мы будем нежелательными свидетелями, я так думаю. Тило не особенно любил, когда Кристиан покидал свою раму. Но им и впрямь нужно было побыть наедине. Он вздохнул тяжело, но кивнул. И семеро его лучших творений тут же покинули свои рамы и скрылись за поворотом, радуясь столь редкому случаю. А Тило, как только довольные голоса затихли в галерее, прошёл к оставшемуся портрету и сел на стул, стоящий перед ним. - Здравствуй, - тихо сказал Тило. - Здравствуй, - ответил Михаэль. Табличка гласила: Михаэль Райн, масло. Тило просто обожал масляные краски. С ними было тяжело работать, но они идеально подходили для творений, в которые вкладываешь слишком много эмоций, которые рисуешь заведомо шедеврами. И Михаэль смотрел на него своим поблёскивающим взглядом. Но в этом взгляде не было ни злости, ни ненависти, как ожидал Тило, а только непонимание и тоска. - Прости меня, я должен был. - Да. Тило был растерян. Он ожидал криков обвинения, он снёс бы молчаливую ненависть, но не это нарочитое спокойствие, не эту беспредельную тоску во взгляде. Михаэль был виноват перед ним. Он предал его, он бросил его одного, ничего не объяснив — просто однажды исчез. И Тило был ужасно зол, но не до ненависти, а до отчаянной мести. И теперь хотел поплатиться за эту месть, хотел, чтобы Михаэль на него накричал, чтобы он плюнул ему в лицо своей свежей краской, отвернулся и не захотел более видеть его никогда. Но тот был спокоен. - Почему ты такой спокойный?! Почему ты меня бросил?! - Тило не мог выносить этого взгляда, не мог, потому что правильные мысли бились в висках горячей кровью, сводя его с ума. Потому что тишина была слишком глубокой, потому что и она тоже его оставила одного, отдав на растерзание логике и разуму. - Я не буду оправдываться, - только и сказал он. Его серо-голубой, а может, просто небесный или буднично-неприметный взгляд сбивал с ног. Его лохматые, не прокрашенные у корней волосы и заляпанная кофе белая рубашка — он изобразил его таким, каким видел в последний раз. Домашний, тёплый, родной до предательских слёз — он его оставил, заставив страдать, кричать, надрывая связки, умоляя вернуться. Тило чувствовал сейчас жгучую ненависть к этому портрету и в то же время бесконечную любовь. - Я тоскую по тебе, - вдруг произнёс Михаэль, по пояс высунувшись из рамы. - Тоскую. Тило замер. Тишина совсем исчезла, покинула его существо. Вернулась вся та боль, все те чувства, терзавшие его в течение трёх бесконечных месяцев до того, как он решился нарисовать Михаэля. И мысли отступили прочь, не сдаваясь, но делая роковой шаг назад. Тило коснулся рукой щеки любимого, зарылся в его волосы пальцами, поцеловал в переносицу, в бровь, в висок. Тило вдыхал запах краски вперемешку с запахом родного человека. Его снова уносила близость, эти губы, эти руки, пачкающие его белоснежную рубашку. Он хотел снова раствориться в нём полностью, не оставив от себя ни частицы, ни намёка, хотел слиться с этой сильной и непостижимой душой, имеющей столько власти над его сердцем. - Тило, тебе нужно было просто попросить, - вдруг прошептал Михаэль. - Сказал бы: «Я заключу тебя в портрет, и мы навеки будем вместе» – и я бы согласился. Тило отстранился, а Михаэль вернулся в свою раму, оставив только протянутую руку, ждущую согласия или отказа. Он смотрел на Тило тем самым взглядом, которому нельзя противиться, которому нельзя не подчиниться. Они могут быть навеки вместе… как же он не подумал об этом? Михаэль увидел столь очевидное, а он нет. Какой глупец! И Тило всё простил, и не нужны ему были объяснения и оправдания, не нужно ему было ничего – ведь он всегда жил душой и сердцем, а не разумом. Но что-то в глубине его существа знало правду, горькую, какой она и должна быть. Он принял Михаэля вновь, крепко сжал его ладонь и собрался уже войти в картину, чтобы остаться там с любимым навсегда, но: - Что ты творишь?! - Кристиан внезапно появился в галерее, за ним следовали и другие. Тило вдруг услышал голоса, голоса всех портретов — испуганные, плачущие, молящие. - Если ты превратишься в портрет, то все мы канем в небытие, а тела наши обратятся в прах. И он тоже перестанет существовать, ты это понимаешь? Но было уже поздно. Михаэль, будучи даже всего лишь изображением на холсте, был слишком силён. А Тило – слишком ослеплён этой любовью, чувством, которое испытал с этим человеком впервые. И вот уже рука его стала лишь мазками, вот носок туфли... Но Кристиан вдруг метнулся вперёд, схватил Тило за волосы и потянул назад. Переплетение вен под кожей, отчаянно бьющийся пульс на шее и отчаянный крик портрета-самоубийцы. Кристиан впился клыками в беззащитную шею своего творца, кровь хлынула на картину. И Михаэль отступил вглубь, рыдая и крича, в окровавленной рубашке. Кристиан оторвался от Тило, по подбородку стекала горячая кровь, размывая чернила, впитываясь в изображение. Он бережно опустил мёртвое тело на холодный каменный пол, встал рядом с ним на колени. - Прости, - роняя чёрные слёзы, говорил Кристиан, - я не уберёг нас от этой ошибки… *** Пройдут года и десятилетия, века канут в небытие. Лес вовсе поглотил особняк, а брат-дом давно умер от старости. В особняке же, где слишком всё стильно, слишком всё чёрно-бело и бесчувственно, бродит Тило. Он иногда играет на рояле, перебирает воспоминания, что заключил в музыку. Он не улыбается, не рисует, не чувствует — больше не может. Ему не жаль. И Тило никогда не спускается в лабиринт, боясь заблудиться там и встретиться с теми, кого заключил в портреты. А там, внизу, в переплетении коридоров, есть одна многолюдная галерея, где портреты живут теперь, как хотят. Иногда по ночам они выбираются из дома и из леса, чтобы встретить людей из плоти и крови и увести их за собой в свои нарисованные миры, чтобы поиграть, чтобы разбавить свои краски. Но один из них не покидает никогда своей рамы, завешенной старой простынёй. Он просто сидит в окровавленной рубашке на краю кровати и прижимает к себе мёртвое тело собственного творца.