Underneath Raven's wing

***

Не плачь, потому что это закончилось. Улыбнись, потому что это было. Габриэль Гарсиа Маркес

      Нельзя сказать, что здесь царит абсолютная тьма, в этой зале. Скорее свеча, совсем уже догорающая, не в силах больше осветить черт, которые раньше с четкостью обрисовывала на фоне мокрого окна. Темный силуэт, еще пару мгновений назад стоящий неподвижно, теперь медленно уплывает в остальную темноту, безраздельно сливаясь с ней. Чужой силуэт, в чужом доме, совсем отчужденно теперь облачен в чужую темноту. Чужое. Все чужое.       Скрип двери. Тело невольно замирает, когда слышатся приближающиеся шаги. Когда же они внезапно затихают, зазвучавший голос уже с точностью выдает его обладателя.       — Шерон?       Грубый баритон. Кому он еще может принадлежать?       — Это я, Гилберт, — тихонько отзывается наследница, опустив свою голову обратно к поджатым коленям.       Найтрей, теперь удостоверенный в своем предположении, медленно продолжает свой путь в другой конец комнаты, к креслу, где одиноко ютилась Рейнсворт. Не сразу распознав позу, в которой она находилась, он сначала мельком взглядывает на нее, но затем взор его задерживается. Недоумение заставляет его брови сдвинуться, а губы, уже приоткрытые, соединяются в тонкую нить из-за неуверенной попытки произнести очередной вопрос. Рейнсворт же, вовсе не смущенная долгой паузой, возможно, уже забывает даже о присутствии мужчины в комнате: просто молчит.       — Все ложатся спать, — неуверенно выдавливает Найтрей, невольно сжимая свой единственный кулак, — может, проводить тебя в твою комнату?       Следует прерывистый, почти незаметный вздох.       — Нет.       Гилберт немного удивляется её ответу. Больно резкий тон для такой нежной девушки, как Шерон.       —Я, пожалуй, еще немного посижу здесь, - дрожь в её голосе едва проскальзывает после произнесенных слов. — Если позволишь.       — Да, конечно! — сходу выпаливает Гилберт, нервно сглатывая, и уже не зная, что сказать дальше. Хотя вертящиеся на языке вопросы, все еще не унимаются слезть у него с языка.       Конечно, будь у него сейчас чуть больше смелости, он несомненно бы спросил: Почему? Зачем? Что случилось, в конце концов? Или...       " Нет ", — он делает пару шагов в сторону выхода и вдруг замирает. Оборачивается. В темноте этого не видно. Тем лучше. Он просто смотрел на нее, не пытаясь остановиться. Шерон. Одна. Во всех смыслах. В комнате, в мире, в мыслях — одна. Лучший ли выход — просто взять и оставить её в таком положении здесь?       Он оборачивается совсем. Скрип ботинок уже не скрывает то, что он все еще находится в комнате, и Рейнсворт едва заметно приподнимает голову.       — Ты что-то хотел мне сказать? — спрашивает она устало, голос её безжизненно тих.       — Я, — напрягается Найтрей, — думал, может, тебе нужна помощь.       Добродетель, так редко и спонтанно приходящая Гилберту на ум, вводила его в замешательство. Он может просто взять и уйти, но не уходит. Она не просила его остаться, тогда почему он все еще тут?       Опершись на тонкие руки, девушка выпрямляется, принимая ровное сидячее положение, и теперь мужчине видно её лицо. Бледное, даже при тусклом свете, выделяющееся на фоне кромешной темноты всего окружающего, она прячет его в ладонях. Гилберт тихой поступью приближается к креслу. Длинные пальцы осторожно ложатся на щуплое плечо девушки и едва ощутимо сжимают его.       — Что с тобой? — он опускается на колено, оказываясь почти у самого ее лица.       Она мотает головой, совсем как ребенок, до смерти испуганный, но при этом пытающийся доказать, что ему вовсе не страшно: "Ничего..."       Найтрей вздыхает. Конечно, он не верит, тогда иначе зачем он здесь? Рука его оставляет прежнее место и тянется к ладоням девушки. "Шерон", — он зовет её едва слышно. Чувствует вздрагивание, когда он касается её рук.       Она убирает белые ладони от лица и поднимает глаза. Свеча гаснет, и теперь Рейнсворт с еще большим трудом различает черты Гилберта во мраке. За окном барабанит дождь, тучи застлали все небо, и лунный свет, рассеянный водяными разводами на стекле, совсем не проникает вовнутрь. Руки машинально тянутся к тому месту, где должны находиться плечи Гилберта. Ошибаются.       — Прости, я ничего не вижу, — шепчет наследница, торопясь убрать пальцы с теплых губ Ворона.       Тот ничего не отвечает, просто следит за ней. На ощупь отыскивая сначала ворот рубашки, девушка спускается ниже к пустеющему рукаву. Наткнувшись на нежный шелк, она опускает руку еще ниже, к самому манжету, и, наконец найдя краешек ткани, сдавливает его пальцами.       Гилберт с трудом выдерживает взгляд Шерон на себе. Хоть он почти и не видит блеска её глаз, но уже знает, что она смотрит на него. Их лица на одном уровне, она смотрит прямо, он чувствует это по её дыханию, которое со временем становится еще более прерывистым и горячим. Всхлип дает ему понять, что первая слеза была проронена, и теперь он отпускает её руку затем, чтобы осторожно опустить её голову к себе на плечо. Она плачет, с силой сдавливая в пальцах плечи его белоснежной рубашки, а он лишь утешительно гладит её длинные мягкие волосы.       — Она уже не болит. — Найтрей позволяет легкой улыбке лечь на свои губы.       Он прекрасно понимает, что дело вовсе не в его руке, и все же говорит об этом. Лишь бы отвлечь её и не давать слезам повода продолжать литься из её глаз... Внезапно подлавливает себя на мысли, что помнит какого они цвета. Странно, вспомнить об этом, находясь в абсолютной темноте. Однако он помнит — они вишневые. Вероятно, если бы он не пренебрегал общением с Шерон и чаще дозволял их встречи, то он запомнил бы куда более важные вещи, чем просто цвет глаз.       Она все плачет. Ему впервые приходится утешать кого-то, но по иронии судьбы он вытирает слезы именно с лица Шерон, которая сама впервые позволила себе заплакать прямо у него на глазах.       — Тише, — спокойно молвит он, смахивая слезинки с её кожи. Такой мягкой, будто кашемировой. Страшно прикоснуться, но рука сама тянется обратно, с нехарактерной для себя лаской накрывая теплую, влажную щеку.       — Можешь остаться здесь. Тут есть софа, можешь прилечь на нее, если захочешь. Я принесу тебе одеяло.       Он уже собирается встать, но она судорожно хватает его за рукав. "Нет!" — она держится крепко, как утопающий, зацепившийся за спасительный круг, а он не смеет сдвинуться с места.       — Пожалуйста, ничего не надо. Не уходи.       Он знает, как холодно бывает здесь по ночам, но остается на месте. Спустя мгновение, он просто берет её руку и ведет за собой к дивану, предлагая хотя бы прилечь.       — Я не уйду. — обещает Найтрей и садится на край софы подле наследницы.       Шерон послушная. Даже по-детски: всхлипывая, не сопротивляясь. Она уже заведомо знает, что он все же уйдет, ведь так надо, но не смеет противиться. Напоминает ему некогда Оза. Тот никогда не просил Гила остаться, даже когда становилось совсем одиноко. Он покорно ложился в кровать, ни говоря ни слова, но по его лицу сразу становилось ясно: он явно не хотел оставаться один. Как же они похожи! Совсем еще дети.       — Гил.       Легкое касание к рубашке, и он оглядывается.       — Я ведь совсем одна теперь.        Он задумчиво поджимает губы и уводит в сторону глаза. Он проводит в таком положении неизвестное для себя количество времени: просто не замечает, как оно проходит. Мысли его путаются. Куда пропал дождь? Подняв голову, видит, как заметно посветлела комната. Ливень прошел. Взгляд невольно падает на дверь...       — Ты правда так считаешь?       Обернувшись, Гилберт смотрит на Шерон. Взгляд его задерживается на её удивленном лице, на которое упали несколько непослушных прядок рыжих волос. Несмелым жестом убирает их. Замечает, как она смущенно ежится, когда его губы прижимаются к её лбу.       — Глупенькая.       Отстранившись, Гилберт приподнимает угол губ. Теперь Шерон видит, как блестят его глаза. Он встает с места и уверенно шагает... Но, к её удивлению, не к двери. А к шкафу, где лежат махровые одеяла. Беззвучно открывает дверцу и достает одно из самых пушистых и теплых: он узнает его по ощупи. Подходит к софе и накрывает им хрупкое девичье тело. Он уже приноровился делать все одной рукой. Потом присаживается на колени рядом. Пол под ним холодный. Но он этого не замечает. Лишь невесомо накрывает выглядывающую из-под одеяла ладонь своей. Встретившиеся пальцы тот же миг сцепляются между собой, будто в страхе потерять друг друга в темноте. Нет, он никуда не уйдет. Он обещал остаться.