Невыраженное

Недосказанность. Тяжелой ношей через плечо, в спешке, с боязнью оглянуться назад. В полупустом вещевом мешке надежда болтается наравне с почти севшим фонариком, замызганной фотографией и парой комков сменного белья. Зарываться глубоко в сумку, осмотреть пристально назад - нельзя. Иначе все потеряет смысл. Иначе придется задуматься. Иначе – смерть. Тому спасение – лишь истерика. Или крепкий алкоголь. А одно подстегивает другое. …И вот уже взрослый мужик рыдает в неожиданно крепких объятиях малолетки. - Ну, успокойся. Мы действительно ничего не могли сделать. Он резко оборачивается, выворачиваясь из кольца ее рук, как змея, которую они на днях съели, и смотрит в скуластое лицо ненавидящим взглядом. Ненависть подставная, искусственная. Порожденная самогоном и отчаянием. - Пиздеж! - Успокойся. На ее длинных от природы ресницах тоже висят слезы. Она их не скрывает, не отворачивается. Она всегда вот так – напоказ. Будь то подростковый максимализм или слишком раннее взросление. По привычке ему хочется ее оттолкнуть, но он сжимает лишь сильнее. Впервые в жизни. Наверное, это смешно. Желторотая малолетка оказывается сильнее его самого, не переросшего свои детские страхи и обиды. Странно. Когда она, привстав на носках, затыкает его рот – влажный, соленый, тонкогубый – поцелуем, он теряется. Все так, словно они поменялись местами. Ему – не больше двадцати, ей – под сорок. И этим горчащим касанием губ она пытается стереть все терзающие душу чаянья и эмоции, что надрывают его изнутри. На минуту пригревшись в этом внезапном тепле, он вдруг так же резко вытаскивает себя за шкирку в реальность. - Не… не надо. Не нужно этого делать. Ради меня уж точно. Но она смотрит прямо и смело, хоть глаза ее и слегка косят. Круги под веками, расчерченные мимическими морщинками, придают ей лет. Влажные раскрасневшиеся губы придают ей соблазнительности. Чуть больше самогона – и он смог бы забыть, кто стоит перед ним. - Это не ради тебя. Это ради нас. Обоих. Он почти грубо обхватывает ее за тонкую девичью шею, наполовину скрытую спутанными соломенными волосами. Она не протестует, лишь вновь привставая на цыпочках навстречу новому неловкому поцелую с привкусом горечи. Ветер колышет сосульки его отросших каштановых волос, ласково щекочущих ее бледные щеки. Ходячий, пригвожденный к стволу дерева несколькими затертыми от долгого использования стрелами, больше не двигается.