Янтарь

      Рассвет. Небо цвело, окрашиваясь нежным приглушённо-розовым и мягким золотистым, распускался янтарный бутон солнца, разгорающегося всё ярче, словно факел. Его свет слепил глаза, заставляя накрывать их ладонью, отбрасывая вбок обыкновенно закрывающую их чёлку.       А в руках мерно посапывало зеленоволосое нечто, которое ещё вечером хотелось убить, а сейчас — сжать в объятиях настолько крепко, насколько хватит сил, и никогда не отпускать. Но будить не хотелось, потому пальцы лишь невесомо скользнули по обнажённому плечу к щеке, убирая изумрудные пряди. Прохлада, врывающаяся сквозь распахнутое окно, заставляла льнуть к этому хрупкому телу       — Семпай, принесите мне кофе, — донёсся сонный голос из-под подушки.       Наглость? Наглость, но почему-то Бельфегор всё же вылез из тёплых объятий одеяла, выпуская чужое тело из рук, накидывая на себя халат с тем, чтобы спустя десять минут сонного, а потому бесцельного, блуждания по кухне вернуться таки с чашкой как попало сваренного кофе. Ну не умел Бельфегор делать это сам, не тормошить же в такую рань Луссурию?       А он выпил, даже не поморщился, будто именно такой вкус этот напиток иметь и должен — чрезмерно крепкий, даже без сахара. А мог бы ведь отпустить что-нибудь едкое, ехидное касательно умений царственной особы.       — Фран... В бирюзовых глазах недоумение — ещё бы, его впервые назвали по имени, а не дурацким прозвищем. Да, сейчас оно и самому себе казалось дурацким — разве похожи склизкие и мерзкие амфибии с пустыми глазами навыкате, и он? Его кожа была тёплой и приятной — и сейчас, когда кончики пальцев вновь прошлись по плечу, к изгибу шеи, очерчивая подбородок и касаясь губ, оставалось лишь удивляться собственной глупости из-за пришедших когда-то в голову глупых ассоциаций с лягушками.       Опустевшая чашка с прогорклым кофе отправилась в сторону, чтобы можно было беспрепятственно обнять, прижимая к себе, зарываясь носом в волосы, глубоко вдыхая тонкий аромат.       Было страшно сжать руки хоть чуть-чуть крепче, вдруг мираж рассыплется лепестками тумана и растает? Губы, коснувшиеся краешка уха, прошептали какую-то ерунду — просто чтобы сказать хоть что-то, ведь столько слов рвалось наружу, но стоило им лишь только подобраться к горлу, как они тут же оседали, растворяясь и теряя свой смысл.       Руки, десятки сотен раз обагрённые кровью, разрывающие на части человеческую плоть, мягко скользили по обнажённой спине, осторожно, словно боясь испачкать той самой кровью.       — Я...       Тонкие пальцы коснулись губ, словно запечатывая, заставляя замолчать. Не нужны слова, он прав. «Ты сам это знаешь...» Конечно, знает. Должен знать, и должен всегда помнить — помнить о том, что эти выпачканные в чужой крови руки никогда и никуда не отпустят, чтобы ни случилось. И сохранят это нежное тепло тела, от которого душа готова таять, словно мороженое под лучами солнца – не обжигающими и палящими, но ласковыми и греющими.       — Люблю тебя... — И пусть он сделает вид, что не расслышал этот тихий шёпот. Да, слова не нужны, пусть они останутся воздухом и растают, но осядут в его памяти так же, как останется в королевской душе это шёлковое тепло.