Любовник
31 марта 2012 г., 17:03
Гаснет в небе солнца слабый луч — К двери в мир иной нашелся ключ.
Я просто любил тебя, но, как оказалось, у судьбы слишком сложно вырвать право даже на простое человеческое счастье. Я любил тебя и всегда буду любить. Даже если ты об этом больше никогда не узнаешь и не услышишь, сегодня тысячу раз повторю: любил, люблю, любить. Ведь завтра меня повесят.***
Иногда, королева, мне вспоминаются твои глаза. И знаешь что? Я точно помню: они были серыми как море, как очи недавно родившегося младенца, с крохотными рыжими вкраплениями в радужке. Ты щурилась, смеясь, и устало прикрывала их ладонью, если раздражалась или едва сдерживала себя в руках. Помню. Но вспоминаю только направленный мимо остекленевший взгляд, бесцветно-пепельное лицо и кровь, склеивавшую ресницы, превращающую любимые черты в безжизненную жуткую маску. Я не единожды видел смерть, привык слышать шаркающие шаги за спиной, дерзко улыбался перед боем этой мерзкой костлявой старухе. Так другие растягивают губы при виде старой знакомой. Да, мы с ней действительно стали почти друзьями — слишком часто она, бесчувственная древняя стерва, забирала дорогих мне людей, чтобы начинать безрассудную вражду с бездной, ставшей для них последним домом. Ты никогда не узнаешь, но однажды мать сказала, будто там, за чертой жизни, нас ждет лучшая доля. Не знаю, не выпадало еще оказии проверить самому, сравнить и дописать новый том к объемным мемуарам («Жизнь и удивительные приключения Бена Финна после смерти», — звучит неплохо, да?). Смысл в том, что я действительно верил: нас всех ждет лучшая жизнь. Всех. И всем, пускай ты засмеешься, услышав такой бред, ее хотел. Но ублюдку, выпустившему одну-единственную пулю, желаю вечно гореть в огне. «За новый Альбион! — ты, любовь моя, вскинула меч, будь тысячи раз проклят тот миг, и сбросила с головы шлем, чтобы показать солдатам Логана, сколь мало пугают напрасные выстрелы, вдохнуть пыл надежды в сердца своих бойцов. Русые локоны развевались на ветру, пахнущем морем, порохом и кровью. – За новую страну! За…» «За нас!» — я был почти пьян от шума битвы и свиста пуль. Они пролетали мимо, высекали искры из кирас, роем разъяренных пчел жалили касаниями незримой старухи, жужжали вокруг и… И ты вдруг подавилась не выкрикнутыми словами, а затем точно отсеченный розовый стебель рухнула на песчаную дорогу. …Если однажды ученые мужи при дворе Логана захотят написать о гражданской войне, то первые скажут, мол, она началась задолго до побега дочери покойного короля из замка, вторые – когда кровь Элиота брызнула на дощатый помост, третьи – стоило Вольным преклонить колено перед последним Героем Альбиона. Только в одном все сойдутся, не станут выдергивать друг другу бороды на мудреных конвентах: восстание захлебнулось кровью в день, когда опаленное знамя революции выпало из разжатых рук. Ты бы и сама полетела вниз, в море, не подхвати я свою мертвую королеву. С тобой умирал наш дух. Солдаты Логана расшвыряли сотни напуганных и вмиг осиротевших детей по побережью, словно метла сухие листья, волны впервые за долгие годы так густо окрасились кровью. Ты, наверное, плакала, если из лучшего мира, право на который заслужила сполна, видела как я и Уолтер убегали по красному песку, перепрыгивая через изуродованные трупы. Помню, он оступился, рухнул в сшибающие с ног волны, с моей помощью встал на колени и попробовал подняться. «Давай! Давай!» — я обхватил старика за плечи, чтобы тащить его к кораблям силой, а если придется, то расталкивать врагов голыми руками, ведь палаш потерял раньше, когда мы с ним только спустились на берег и спотыкались на вязком песке. Обхватил, подставил плечо, напрягся, шагнул вперед и почувствовал горячую влагу на лопатке старого друга. Не забыла, как в Нью-Глушвиле твой веселый капитан хвалился, якобы даже на ощупь с закрытыми глазами отличит кровь от виски?.. Уолтер был слишком тяжел, я не мог его унести. Четыре шага — ровно столько удалось пройти, прежде чем мне повалиться наземь, а ему из-за неловкости и габаритов превратиться в легкую мишень для стрелков тирана. Новые пули мазнули по волосам, обожгли жаром кожу и череп. Четыре шага. Ты прошла больше под палящим солнцем аврорианской пустыни. Прости, умоляю тебя, если сможешь. «Найди ее сы… сына, Бен... — Уолтер сам понимал, что это его конец, цеплялся за провонявший гарью мундир, желая не встать на ноги, а наклонить к себе и отдать последний приказ. — Дом для охоты! Ее семья… Кха… Последний… ге…герой Ал…». Всхрапнул. В глотке булькнула кровь. Навалился на плечи жуткой неподъемной тяжестью. Мертвецом. А я, бесстрашный бахвал Бен, поскакал дальше как перетрусивший заяц, оставив тело старого друга логановским стервецам. Ты ни разу не говорила о семье и об охотничьем домике. Ни когда мы делили похлебку у костра в форте, ни после казни майора или победы над Ловкачом, ложась в мою постель и исступленно шепча слова любви… кому? Мне или мужчине, ждущему тебя в горах? Я даже не припомню ночи, которую мы не проводили вместе после твоего прихода в тайный штаб ополчения. Он должен быть святым, если мог ждать так долго и тихо в каких-то горах, когда у моря рушилось целое королевство. Трус? Провидец? Или просто человек, ничего не знавший о нитях, связавших пропавшую сестру короля и мать его детей?.. Я хотел их найти, любовь моя, но война Принцессы Альбиона закончилась на багряном берегу. В багряных водах. В свете восходящего багряного солнца. Бен Финн должен был добраться до резерва и вернуть выживших на корабли, пока фатальное поражение еще можно переиграть в позорное бегство, попытаться состроить хорошую мину при плохой игре. Ведь в море бесчисленное множество островков. Там силы оппозиции схоронятся, тайные агенты найдут горный домик и однажды выведут твоего сына, будущего Героя Альбиона, в бой за мечту его бесстрашно-прекрасной матери с русыми волосами, развевавшимися на ветру. «Локонами играл ветер, — скажут они, если мальчик спросит о последнем дне величайшей из женщин, — а ее целовала Смерть». «Мы вернемся, — я спотыкался, падал и вновь вставал со столь неказистой молитвой на устах. Хотя солдаты больше не стреляли в уходящего человека, видимо получив другой приказ, в ушах всё равно гудел разъяренный улей. — Сын будет похож на мать. Мы вернемся». А потом начался дождь и сквозь тучи над горизонтом пробились яркие лучи рассвета. Те капли очень сложно отличить от слез. Я даже не знаю, плакал ли на песке, более не преследуемый и чувствующий дрожание земли под копытами лошадей, или же просто дождь действительно оказался соленым. Наверное, плакал. Потому что слишком нечетко видел, как сквозь тонкое марево дождя с той стороны, куда спешил я, где расположился наш резерв — последняя надежда страны и твоих детей, выезжали всадники на статных лошадях. Десятки. Сотни. В порванных мундирах, пропитанных кровью твоих названных братьев и сестер, моя королева. Я плакал, уверен. Потому что смотреть на обласканное солнцем и дождем ожесточившееся лицо короля Логана и не рыдать смог бы только… только… Смогла бы только ты. Думаю, тиран еще не успел выслушать донесения бойцов, защищавших мортиру и видевших выпадавшее из девичьих ладоней знамя, хотел сам встретиться с тобой на поле брани. Убить? Пленить? Подкупить? Вернуть? Не знаю. Но он понял всё по моему лицу. Видимо уже знал от продажных доносителей о нашей связи. А теперь, если когда-нибудь сможешь, прости снова. Я мог схватиться за пистолет и выстрелить в него, стоя совсем рядом, попасть в упор, но не нашел сил. У него были твои глаза, твои! Серые, точно море, точно очи младенца, с яркими крапинками рыжих искр! У тирана, никчемной помеси, ловкачевой подстилки, сучьего выпратка – глаза женщины, которую я любил. Логан, почему-то пришло мне в голову, это твоя кровь, это ты. Ты не умрешь, покуда дышит он, твой брат. Безумие? Да. Безумие, бред и глупость. «Любил, люблю, любить!» — это единственное оправдание перед тобой. Прости. Если когда-нибудь сможешь. Логан смотрел на меня не дольше нескольких секунд, затем приподнялся в стременах, издали оглядел поле кровавой жатвы, и приказал не жалеть выживших, если только на их одежде не окажется командирских нашивок. Ударил коня пятками и проехал мимо, сохранив на лице всё ту же холодную маску. Твое лицо, королева, не застывало ни на минуту. Дышащее жизнью, энергией, страстью, оно казалось зеркальным отражением души. Тогда я решился, выдернул из-за пояса неведомо как переживший сумасшедший бег пистолет, вскинул руку, но не успел выстрелить из-за секундного промедления и меня повалили, чем-то крепко приложив по затылку, отчего в голове помутилось от боли. Очнулся уже здесь, в тюремной камере Нью-Глушвильского замка, не имея никакого понятия о днях и времени. Здесь нет окон, сыро и компанию в чертовски узких клетях могут составить только крысы. Поначалу тюремщик не хотел говорить с висельником, но вскоре сжалился и из него удалось вытянуть достаточно сведений, чтобы решиться написать тебе прощальное письмо. Логан судит. Логан преследует. Логан убивает. Логан режет наших сторонников и сжигает их дома. Королевские провокаторы устраивают погромы, надеясь настроить необтесанную чернь против светлой памяти о великой защитнице Альбиона. Дорога к Яснодолу черна от воронья на шибеницах, Вольные наголову разбиты королевскими карательными отрядами, форт в Горелесье сравняли с землей. Пейдж, Сабина и Калин прежде чем позорно казнить у моста на потеху толпе протащили в железной клети через весь город, будто диких зверей. Об остальных я ничего не сумел узнать, но вряд ли им уготована лучшая доля — ищейки короля рыскают повсюду, виселицы стоят даже в Серебряных Соснах. Страна задыхается в крови и боли, во главе всего по-прежнему стоит тиран, морские волны смыли кровь с прибрежных песков и больше ничто не напоминает о беглой принцессе, чье тело, по словам тюремщика, король приказал швырнуть в море вместе с остальными погибшими мятежниками. Я часто представляю себе Логана, вольготно развалившегося на троне. Его лицо, мимику, жесты, злые надменные взгляды, бросаемые на вставляющего в королевский монолог едкое словцо Ловкача. Его глаза — серые с рыжими огоньками-искрами, холодные, пронизывающие насквозь, но так похожие на твои, что захватывает дух. Он тоже рыдал, найдя покинутое душой тело. Уже тогда, проезжая мимо на белоснежном жеребце, отворачиваясь, на короткий миг всесильный тиран едва подавил слезы — лишь мельком, но я увидел боль, страх и тоску в серых глазах, прежде чем схватиться за пистолет. Наверное, потому промедлил. Иначе бы успел всадить ублюдку пулю под ребро. Единожды мне почудилось, будто в коридоре почти перед самой отгороженной глухой дверью камерой раздались его шаги, но вряд ли подобный абсурд можно принять на веру: не станет король-триумфатор приходить к любовнику побежденной сестры… А если и станет, то говорить им не о чем. Мы проиграли, моя королева. Мы — но не ты. Тебя, твою храбрость, безудержную веселость и слепую готовность в любой момент пожертвовать жизнью ради революции будут помнить всегда, занесут в легенды, станут беречь каждую кроху памяти о величайшей женщине с русыми волосами, развевающимися на ветру, не смотря на все усилия Логана. Последняя глава истории этой войны написана твоей кровью, королева. Но в том и счастье, что росчерки из вен — не водица, их не смыть весенним дождем и не вырвать из тесного плена других строк. Наше знамя — мое, Пейдж, Уолтера и многих других — втоптано в грязь. Но твое, белокрылая сероглазая орлица, однажды воспарит над башнями дворца.***
Близится закат. Пускай сидя здесь я не вижу вечного бега суток, но уже научился определять время по ужину и смене караулов. Перед рассветом меня повесят, но я, повторюсь, давным-давно разучился бояться смерти. Тем более сейчас, когда так жду встречи с тобой в обещанном матерью лучшем мире. Не знаю, заслужил ли его бахвал и трус, но если нет — пробьюсь, черт побери, пробьюсь через ряды покойников-консерваторов и с улыбкой на губах уведу тебя туда, где мы сможем остаться вместе. Единственное, чего… Кхм, ладно, еще не откажусь от бутылки хорошего виски. Так вот, чего бы мне жутко хотелось завтра, так это успеть увидеть над кронами восходящее солнце. Пускай оно будет насыщенно-багряным, как капля крови похожим на осветившее берег в последний день войны! И, пожалуйста, пусть его разглядят далеко-далеко отсюда в маленьком охотничьем домике, потерянном среди гор. Увидят, поймут и помнят. Без виски я как-нибудь обойдусь.Гаснет в небе солнца слабый луч — К двери в мир иной нашелся ключ.
