Switch

Сейчас он начнёт её расспрашивать о последних событиях. И она знает, что не сможет ему солгать. Только не ему. Она попытается перевести тему в другое русло, а потом он заподозрит неладное, спросит у неё, что случилось, и... Всё будет как всегда. Девушка привычно поправляет волосы, смотрит на закипающий чайник. У неё есть достаточно времени, чтобы собраться с мыслями и не выложить всего начистоту. Она не могла... не могла впутывать в свои проблемы кого-то ещё. Тем более, когда они исчерпаны, они больше никого не беспокоят — зачем кого-то тревожить? — В этот раз ты пришёл гораздо быстрее, чем обычно. Это немного... странно, — Айлин вымученно произносит слова, судорожно пытаясь собраться с силами, но практически безуспешно. — Но я рада этому. Он что-то говорит в ответ, но она не слышит его. И когда она успела настолько погрузиться в свои мысли, которых нет? Возможно, он не заметил этого или даже не обратил на это внимания. Она всё также смотрит мимо него и боится посмотреть ему в глаза, хотя он не будет её ни ругать, ни укорять — просто обнимет её, наверняка так и будет. Но она по привычке сочтёт себя слишком сильной или гордой для этого. Почему? *** Он выдыхает дым из лёгких, и атмосфера на миг застывает вместе с окружающим временем. Сегодня он чувствует себя на редкость счастливым; несмотря на то, что заходит сюда с большой неохотой — видеть одно и то же лицо на протяжении долгого года уже стало не необходимостью, а скорее привычкой, и поэтому он начинает разговаривать с ним только тогда, когда его настроение ничто не испортит. — Мир — это то, что внутри нас. У тебя никто его не отберёт. Уолтер смотрит в пустоту с безразличием, будто бы его не существует. Кажется, не так важно, кто здесь находится — статичность перестала колебаться после утраты эластичности звуков. — Она хочет выйти за пределы. Разве ты этого не слышишь? Он переводит взгляд на него. Всё такой же ясный, как и в первый раз, когда он увидел его, опершегося о стену, расслабленного и с улыбкой на губах. — Они спят. Никто не должен тревожить их сон, — Салливан повторяет одну и ту же крутящуюся в голове фразу, словно вся комната состоит только из неё. — Спящим не нужно бодрствование. — Они умерли. Они больше не могут спать, — кажется, мужчина пытается донести эту мысль в первый и последний раз. — Им не нужна жизнь. Что-то мешает осознанию смерти. Он с наслаждением растягивается на кровати, смотря в потолок — его душа находится везде и не имеет никакого тела. Но он знает, что она где-то здесь. — Она все ещё спит. Они не должны просыпаться, — его голос больше не звучит так уверенно, как прежде, и он понимает, что истина где-то близко. — Если они проснутся, то он их накажет. Сигарета обугливается, и он затягивается в последний раз. За окном не переставая идёт дождь, за протяженностью пустыни не видно ничего, кроме оставшихся когда-то давно руин; только следы от собственных шагов, впечатавшихся в красный ковёр, напоминают о том, что он все ещё существует. — Его больше нет, — он усмехается своим словам, смотря прямо в лицо Уолтера. — Он умер и больше никогда не проснётся. *** Синяя скатерть лежала на столе скомканная и помятая; покрытая грязными разводами белоснежная поверхность разбитых осколков чайных чашек выглядела словно абстрактный натюрморт. Только пара стульев, стоящих в стороне, казались единственно правильными и к месту находящимися здесь вещами. Тауншенд развалился на столе как плюшевая игрушка — прямо, неподвижно, смотря только на неё. Айлин на момент подумала о том, что всё не так плохо, как он всегда пытался убедить её; несмотря на окружающую пустоту, даже немногочисленно оставшиеся предметы все ещё удерживали конструкцию от постепенного разрушения обыденностью. — Всё в порядке? — его обеспокоенный голос не раз напоминал ей напряженную тишину комнат, среди которых они когда-то бродили, пытаясь найти выход. — Ты выглядишь бледно. На тебе нет лица. — Всё... в порядке, — девушка повторяет на автомате слова, даже не задумываясь над их значением. — Разве может быть иначе? — Вряд ли, я думаю, — равномерный тон голоса показался ей абсолютно неуместным. — Я же о тебе беспокоюсь, — слова, будто бы ножом в спину. — Я знаю, спасибо, — она забывает про чайник, теряя его из виду. — Уолтер? — Он больше не здесь. И я не знаю, где он. И в самом-то деле, откуда ему знать об этом? Метафизический будильник, до этого момента молчавший в её руках, содрогается в беззвучных конвульсиях, но звук так и не находит отражение в реальности — слишком упругая среда для амплитудных значений, и как следствие — невозможность нарушения физических законов как таковых. Даже если это не работает по законам иллюзорного мира, это не отменяет того, что основа всего — сущее. Стул, стол и даже он; без относительно выверенного функционирования времени она даже не помнит, сколько здесь пребывает. — Генри... — Айлин произносит его имя беззвучно, в своей голове; он слышит её мысли. — У тебя ещё остался тот старый револьвер? — У меня никогда не было собственного оружия, — ответ звучит укоризненно и с долей иронии. — Зачем оно мне? — Но у тебя оно есть? — в её тоне внезапно проскакивают стальные нотки, что Тауншенд сразу же замечает это. Несвойственное. — Я помню, у тебя он был. Ещё Ричард подарил тебе его на свадьбу. — Ах, он, — он улыбается и смотрит на неё искрящимися серыми глазами. — Помнишь ту свадебную фотографию? Она была красивой, — Гэлвин чувствует, как что-то неприятное начинает ворочаться в глубинах её мыслей, и она старательно пытается лишить себя пути к подобным осознаниям. — Я даже позвал своих школьных друзей, и его тоже, — от искренности слов девушке становится всё хуже и хуже, но она все ещё держит себя в руках. — Они подарили мне патроны, целую россыпь! — внезапный смех больше нагнетает, чем разряжает обстановку. — Но зачем он тебе? — Он был игрушечным, правда? — Айлин делает глубокий вдох, все ещё внимательно наблюдая за реакциями нестабильного окружения. — Пистолет. — Пистолет? — Тауншенд выглядит растерянно и потерянно; один странный вопрос означает уход от заданного маршрута. — Пистолет? — Пистолет. Игрушечный пистолет с россыпью патронов к нему, — задумчивый кивок в ответ, и парень на момент отворачивает в сторону взгляд. — Тебе подарил его на свадьбу Уолтер. — Да? — он всё меньше и меньше понимал, о чём идёт разговор, но признаться в этом вслух ему было несколько стыдно. — Я даже не помню, был ли он в списке гостей... Ты говоришь о пистолете, да? — он неуверенно переспрашивает у неё то, что ему и так ясно, однако это даёт пограничное состояние, что он ещё не утрачен для её существа. — Из него никто не стрелял? — Конечно, нет, — она улыбается ему солнечно и открыто, и Тауншенд больше не чувствует себя лишним в этом месте. — Он же игрушечный. — Значит, он остался в игрушечной коробке в метро, — он с грустью предаётся воспоминаниям, которые все ещё составляют его существо. — Его же никто не украл? Но без ключа его не открыть. Парень не замечает, как Айлин гладит его руку, пока не встречает её взгляд прямо перед своим лицом. — Мне не нужны ключи для того, чтобы что-нибудь открыть, — голос девушки звучит теперь абсолютно незнакомо и чуждо ему. — Для этого у меня есть ты. *** Система внутренних миров, которая являлась сочетанием множества сфер, пересечений точек, а также спиралей, выглядела довольно изношенной — несмотря на то, что Уолтер понимал это, признать это вслух он не решался. Долгое время отсутствия всего окружающего заставило его пресытиться существованием, которое он ненавидел больше всего. — Дыхание — воздух; если ты пользуешься им, то ты любишь жизнь, — собственный голос кажется ему совершенно чужим, но этому было простое объяснение. Время меняет всё, и даже его миры — которые стабильны в представлениях о его бессознательном — всё меньше похожи на те, что когда-то создавались его руками. Весь путь — от Дурака до Мира — являлся теперь совершенно опустошенным, разрушенным и не являющимся ничем, кроме напоминания своего же конца. Там, где заканчивалась его личность, начинался Бог — он принадлежал всем, не только ему. Он забрал у него главное — душу — теперь он находится везде и во всём, нет никакого воплощения из сплетённых перед смертью воспоминаний, его представлений о себе и тех восприятий, которые являлись чужими для его собственной личности. Он рассматривает людей-клетки, вещи-столбы, круги-судьбы, треугольники-линии, сферы-события. Они стирают свои меловые и угольные следы постепенно, всё с тем же временем, что и он сам — свои воспоминания; миры исчерпывают себя, как только о них забывают, а так как не осталось никого, кто бы помнил о них — значит, их сила уйдёт вместе с ним. Старательно вычерчивая ритуальные схемы, он следует неуклонно собственным мыслям; зачеркивая угольком ненужные части оставшегося мира, он отрезает все пути к отступлению. Уолтер и сам уже забыл, где был выход отсюда — ведь везде есть только входы, а значит он сам — но определённо он помнил, что выход здесь был, и кто-то им всё же воспользовался. Все двадцать вокруг него, в том числе и он сам. Гремящие цепи со скрипом перетягивают между собою железные клетки, с переменным током заполняя пространство столь нужным дыханием — для него самого — он истощает их души, в их оболочках не остаётся даже былого гнева, с откровением которого они пытались уничтожить пустоту вокруг них. — Он умер быстрее, но проснулся раньше всех, — он слышит чуждые мысли в отдалении от себя, но не обращает на них никакого внимания. Так было всегда. *** Он просыпается с трудом, откидывая подушку на место — его комната осталась неизменной, хотя местами зияли пустотные дыры; те вещи, с которыми стоило смириться. Уже давно он не видел никого, кто пытался бы пробраться внутрь, кроме разве что ветра из окна — но за ним была лишь пустыня, обдувавшая грани местных архитектур со всех возможных сторон, и поэтому на это можно не было обращать внимания, привычный вид дня. Генри ищет рубашку, которую он потерял по пути к вчерашней ночи, а потом вместе с ней — штаны, свой старый, потрёпанный годами галстук, обнаружившийся в ящике стола, а потом и пару носков — зашитых черными нитками. По пути он находит чужие расклешённые джинсы, порванный ремень, а также забытую записную книжку, которой, впрочем, он не пользовался уже несколько лет. Всё встречает его обыденно, просто. *** — Это напоминает мне что-то, — она едва сдерживается от того, чтобы не рассмеяться от иронии ситуации, — тогда тоже было что-то подобное. — И что же это было? — он смотрит внимательно, цепко. — М-м-м, — специально растягивая время, девушка не спешит отвечать. — Я думаю... в тот момент меня пытались убедить в том, что изначально было наглой ложью. Фонарные столбы шли тонкими линиями, как швы, горизонтально и вертикально; обратным порядком к намеченным распланировкам свет горел крайне тускло для кромешной тьмы, которая стояла сейчас на этом часу. Он стоял на часовой, она — на минутной. Неподвижные стрелки держались уверенно, не прогибаясь под тяжестью центростремительной силы, возвышаясь над землей, где уже давным-давно лежали остатки основания башни. Циферблат врезался в камень земли; она прекрасно видела бело-чёрный контраст из римской системы счёта, который служил верно и по сей день. — У него осталось всего лишь два часа, третий уже на исходе, — Трэвис говорит об этом спокойно, размеренно. — Вскоре умрёт двадцатый, а значит... — но Айлин его перебила. — Ещё есть двадцать первый. Часы не имеют порядка; они идут друг за другом, и не так важно, кто будет за кем идти, — она пытается исказить время вспять, минуты имеют гораздо большее значение, чем несколько громоподобных часов. — Часов всего двенадцать, а не одиннадцать; мир — это двадцать четыре часовых минуты, но не двадцать два шага в минуту. — Двадцать один шаг, — мужчина поправляет её прежде, чем часы успевают сдвинуться с места. — Здесь время имеет совсем иные законы. — Тогда... десять часов и одиннадцать минут? Десять минут и одиннадцать часов? — она переспрашивает его с любопытством, забывая о том, что времени остаётся всё меньше и меньше. Но это — минуты. — Двадцать один час, десять часов днём, одиннадцать ночью? Двадцать один час, одиннадцать часов ночью, десять днём? — Двадцать один час, одиннадцать часов днём, десять часов — ночью, — он считает на пальцах, пока стрелки двигаются то по солнцу, то против него. — Нет, неправильно; двадцать один час, десять часов днём, десять часов ночью, один час на миг безвременья, — он сверяется со своими наручными часами, убеждаясь, что они тикают в обратную сторону. — Это должно быть так, иначе бы он утратил себя прежде, чем закончилось бы время. — Десять часов с начала, — она переводит стрелки своего карманного будильника, — как раз вовремя. Странно, ведь у него оставалось ещё четыре лишних часа, — Айлин показывает ему будильник, на что мужчина только мрачно хмурится. — И его собственный час считается или нет? — Не считается, а значит к тому времени у него настал миг безвременья, — Трэвис снова сверяет собственные стрелки с тем, где он стоит, стараясь не вызвать сопротивление настоящего времени с прошлым. — Следовательно, наступила ночь, и поэтому он стал торопиться, — тяжело выдохнув воздух, он неосознанно потянулся за пачкой сигарет. — Ночные часы очень страшные, знаешь? — Я видела только минуты, — она скрывает правду, которую нельзя проверить опытным путём. — Последние два часа происходили днём. — Да? — его голос звучит недоверчиво, и Айлин не знает, поверит ли он в то, о чём она говорит или нет. — По сути, это неважно; осталось только два часа, и его время тоже подходит. Тебе одолжить пистолет? — У меня игрушечный есть, — полушутливо отвечает девушка, с усталостью ложась на железное ложе времени. — И ты точно уверен, что мы считаем всё правильно? Если мы ошибёмся в минутах или часах, то всё закончится очень плохо. — Уолтер следит за этим. Если время пойдёт в неправильном направлении, он откорректирует его, как часовщик. — Не стоит так сильно надеяться на других людей, — она видит на небе сонмы звёзд, кои можно пересчитать на четырёх руках без лишнего пальца. — Я верю ему, но даже в самом точном механизме могут быть изъяны. — О чём ты? — струя дыма затуманивает его тёмное небо, заслоняясь панорамой из белого и чёрного цвета. — У него есть ещё один час, — она произносит эти слова с горечью, понимая, что неизбежное — наступит. — И это единственное, в чём он ошибся на протяжении собственной жизни. *** Чайник закипел, и он спокойно выключает газ, наблюдая за тем, как струя пара из носика постепенно исчезает и становится абсолютно невидимой. Кто-то забыл о нём, оставив его в одиночестве — Салливан на мгновение даже почувствовал что-то сходное с чувством утраты, но это было чужое, совсем не его. Он даже заглядывает в пустые чашки, стоящие на стульях — покрытые чайным налётом внутри, их использовали долго, со вкусом. Та комната, что когда-то дала ему жизнь, теперь была совершенно пустой, практически исчезнувшей, с остатками вещей внутри. Минуты уходили из неё стремительно, неуклонно — он видел сломанный стол рядом с полноценными стульями. Уолтер касается призрачных стен, все ещё удерживающих структуру этого места; она податлива к его прикосновениям, ласкается к нему текстурой из жизненной силы. Всё красное стало белым, призрачным, несуществующим даже в его системе; теперь это больше не было тем, что дало ему жизнь. Она окончательно ушла из этого места. *** Тишина звучит неприятно и редко, но здесь даже не слышно собственных мыслей. Весь его мир — все ещё живущий в реальности — остановился в развитии на границах его собственной двери. На ней больше не было ни цепей, ни предупреждений, однако желание выйти отсюда покинуло его сразу же, как только он решился замкнуться в очередном жизненном круге. Он рассматривает фотографию в рамке — собственноручно — на ней осталось всё, что у него было когда-то в реальности. Счастливая жизнь в перспективе обернулось чем-то иным; он даже не заметил, когда всё пошло не по тому пути. Генри оборачивается назад; где-то на стенах остались другие, все ещё живые, люди, не то что он, похороненный заживо, без лишней помощи. В такие моменты он вспоминает о Ричарде — этому дьяволу удалось прожить так долго, но потратить свою жизнь ни на что; он не хотел для себя такой же участи, однако всё неуклонно стремилось именно к этому. Он подходит к старому ящику, который остался ещё со времён, когда он не жил в этой квартире — там обнаруживается его револьвер. В итоге, он перешёл в наследство к нему, Генри просто воспользовался случаем, пока полицейские таскались по всем апартаментам, пытаясь найти того, кто убил сначала Брайнтри, а потом и управляющего Сандерленда — для чего понадобилась смерть последнего, Генри даже не смел предполагать. У него осталась россыпь патронов — в подарок от Уолтера — остальное оружие он предпочёл выкинуть от греха подальше перед самым концом. Пистолет он оставил в метро, остальное он разбросал по своему же пути — такому же сложному, как и странная жизнь — забавно, что револьвер всё же настиг его в реальном мире. Наверное, он не был таким уж плохим человеком? Он крутит барабан револьвера, будто бы решая сыграть в игру со своей собственной жизнью. Он вставляет патроны — всего четыре оставшихся пули — наводит курок и целится по направлению в окно. — Бум, и нет человека, — произносит вслух мужчина, улыбаясь отражению в грязном стекле. — Мистер Тауншенд, вы просто мертвы. *** Она идёт медленно, не задумываясь о том, что подолы её свадебного платья уже почернели от грязи. Шаги отсчитывают собственный ритм — для обыкновенных ступеней — винтообразная лестница всё ещё не хочет кончаться. Айлин не чувствует страха от того, что по этому месту ходит только она — и, возможно, Уолтер — с того времени, как она путешествовала вместе с Генри прошло уже долгое время. Она помнила клетки, из которых выбивались косо-угольные тени — теперь они казались ей милыми не-экстравертами — а где-то у потолка звенели железные цепи, на которых держалось всё это, а ещё безобразно разбрызганные пятна крови — что за безвкусица! Внезапно, она слышит какой-то грохот — скрежет по полу — она оборачивается стремительно, быстро, взглядом пересекая этажи из спиралей. Без лишних мыслей девушка снимает туфли с ног, не обращая внимания, насколько холод впивается иглами в её ступни, перекладывая обувь в правую руку. Она мешкает секунды, убирая фиктивные стальные барьеры, и вскоре утыкается талией в почерневшие перила лестницы. Но вскоре звучит отдалённый грохот, и с трудом Айлин успевает отвернуться от туши, которая со свистом пролетает мимо неё. Она переводит взгляд на прежнее место — всё так же темно и пусто, как было — но в глубине души она знает, что это было на самом деле. — Спасибо, Уолтер. *** Красные ковры висели на стенах, полу и даже на мутновато-желтом небе — теперь оно было всегда таким, не только в моменты вспышек — и он отчасти чувствовал, насколько он всегда хотел жить именно в этом мире, и никаком другом. Даже если раньше он не думал о подобном исходе, то сейчас было самое время пересмотреть свои взгляды — в том числе и на мир. Он лежал на кровати, и весь окружающий мир был в руинах. Между пальцев проскакивали листы, бумаги, планы — вся архитектура бывшего мира — он теперь восстанавливал свою жизнь по памяти, недостаточно чёткой и ясной. Между прочим он стряхивает пепел с сигареты, выдыхает дым из лёгких — в чужие — и не задумывается над тем, что весь этот мир — результат недальновидности, которая зашла чересчур далеко. Ещё раз покосившись в сторону трупа, он думает, что не всё ещё так плохо; пока существуют те, кто переступают грань в обратную сторону, мир не скоро исчезнет. Он вынимает из кулака мужчины патрон, который он сжимал всеми пальцами, будто бы боясь, что у него кто-то отнимет его. Он забирает себе его на память, откладывает в карман из клетчатой ткани, выбирает тот ракурс, который ему кажется правильным, и смотрит на результат. Он переворачивает воспоминание между пальцами, на момент он останавливается, утыкаясь взглядом в пол, усеянный красной травой. Где-то здесь должна быть улика, но он её не находит — он кидает спичку, всё загорается ярко и одновременно тускло для этого места. Грусть, сожаление, боль бьётся где-то внутри, но он всё же подносит чернила всё ближе — и ближе. Символы проявляются медленно, с большой неохотой, но он старательно держит его над огнём — пускай и рука уже начинает обугливаться. Неизвестно. Он убирает квадратик в карман, снова собирает бумаги, разбросанные повсюду — от коридора до двери — все записки кажутся ему всё более и более странными. Он уже не читает, только пробегается взглядом, аккуратно обводя карандашом жирные линии стрелок — он знает, куда всё должно придти. К реальному миру. *** Всё, что осталось, теперь больше напоминало ей бесформенную массу — она видела лишь окно, с простреленным стеклом в трёх местах; оно на удивление не хотело распадаться на кусочки мозаики. Ещё раз осмотревшись вокруг, девушка заметила, что минут остаётся всё меньше и меньше; весь мир распадался, словно из него постепенно вынимали детали. Кладовка выглядит пустой — единственное, что не могло исчезнуть прежде, чем умрёт этот мир — в ней не осталось ничего, даже покошенного деревянного знамени. Она ощупывает пол, но опять же всё пусто; будто бы кто-то заделал все дыры специально, закрывая все пути отступления. Но через минуту она понимает; всё, что было до этого, лишь только изнанка. Обратная сторона несущественного, где уже начинает отсутствовать место живому, прошлому. Она улыбается — скорее привычке — и закрывает глаза, опираясь на уже исчезнувшую перед нею стену. Ей пора уходить. *** Они не были в этом месте уже долгое время; на момент Тауншенд почувствовал какую-то толику ностальгии по этому месту. Оно утратило свою прежнюю плавность, стало наклонным, словно Пизанская башня, и даже конструкция металла была разбросана по разным местам — то здесь, то там. Некогда кольца нескольких слоёв его мира защищали это место от влияния скверны; теперь они были всего лишь хламом, пустыми деталями — некоторые из них даже затерялись в пустоте, которая пребывала внизу. Уолтер сидел вместе с ним, и парень чувствовал, что он очень ждал этой встречи; он знал, что времени осталось практически совсем ничего, и хотел увидеть этот мир ещё раз — напоследок. Немые апостолы, коих было восемь, висели смиренно и молчаливо; никто не обращал внимания на статуи, которые вплавились в плиты, оставив напоминания в виде теней. Ведь он даже не видел в них жертв. — Это место такое красивое. Оно правда подходит тебе, — Тауншенд говорит ему слова, мечтательно думая о глубине пустоты. — Я не понимаю, зачем нужно было уничтожать эту вещь? — В ней уже не было нужды, — он отвечает без сожаления, без чувств, только голосом. — Она распалась сама. — Разве? — он переспрашивает с сомнением и скепсисом внутри. — И кровь исчезла в никуда? — Она высыхает из трупов. Со временем. Поэтому пусто, — конечно, всё было не так, и Салливан знал это, но говорить об этом он просто не мог. — Тебя что-то беспокоит в этом? — Хм, — парень протягивает молча, сосредоточенно наблюдая за тем, как его палец начинает превращаться в пустой и пологий цилиндр. — Я думал, ты сделал это специально, потому что тебе не нравилась эта вещь. Она могла напоминать о прошлой жизни. Уолтер дышит спокойно, практически неслышимо — его глаза смотрят в точки, из которых состоят абстракции ума. Голый, холодный космос без спутников и без орбит — он ненавидел подобное небо. Оно было скучным. — Нет. У меня нет прошлой жизни. — Как знаешь, — парень улыбается широко и немного смущенно; сам Салливан никогда не умел делать подобные трюки. — Я просто... забыл отдать патроны. — Ничего, — он произносит эти слова медленно, наблюдая, как кожа мужчины постепенно сползает с его лица, обнажая пустые чёрные дыры и светящиеся раны насильственной смерти. — Оставь их себе. — Тебе они больше не нужны? — в голосе звучит толика обиды. — Они... не нужны никому, — Уолтер как очарованный не может отвести взгляда от шеи парня, на которой он видит столь знакомые цифры. — Просто выкинь их. — Хорошо, — патроны выскальзывают из пальцев, их звон не слышен в реальности; постепенно они укатываются с платформы. — У тебя ещё есть пистолет? Второй. — Да... — он чувствует, что теряет над собою контроль; воспоминания лишают его рассудка, а чувства, которые должны были исчезнуть, появлялись внутри снова. — Он ещё вместе со мной. — Я помню этот подарок на свадьбу... спасибо, — его правая рука абсолютно исчезла, и Тауншенд перестал ощущать собственные плечи. — Хорошо, что ты пришёл, иначе мне было бы просто одиноко. — Это было не трудно, — серые глаза, казалось, стали теперь синими — такими же, как и при жизни, — ты ведь счастлив? — он спрашивает его с любопытством, которое он даже не осознаёт. — Да, я думаю... да, — он все ещё болтает обрубками ног, которые сливаются с палитрой пустоты. — Всё должно быть именно так. И со мной, и с ней тоже. — Я знаю, — вскоре на него уже смотрело нечто обликом схожее с тенью Генри, которую он видел на стене перед его скорой смертью. — У неё было имя? Он молчит, задумчиво улыбаясь собственным мыслям — он все ещё где-то там, абсолютно не здесь, где практически не осталось уже ничего. — Айлин. Её звали Айлин Гэлвин. *** Она сидит на бывшем переднем ряду, а сзади её лишь только обрывы. Из звуков слышен только лишь шелест ленты — да и то, всё по памяти — она уже не помнит, когда последний раз она была в этом месте. Тогда они смотрели что-то из Шекспира — наверное, Бурю — но она не помнила ничего, кроме воздушного духа и главного героя-волшебника. Поэтому сегодня не было ни пьес, ни актёров, ни даже декораций — всего было мало, бюджетно, последние минуты из часа. Айлин могла одолжить и у мира, и даже у неё, но это были не её часы, и поэтому без должной необходимости она бы никогда не стала забирать то, что никогда не принадлежало ей. Она наблюдает за опустошенной сценой, всей в пыли и заваленной мусором, где-то здесь были люди, а сейчас — пустота. В точности как вся её память — в пыли и пустоте; сейчас ей кажется, что это гораздо более грустно, чем жить там, где есть память, но нет главного — жизни. — Я опоздал? — его голос звучит устало, и девушка смотрит на него со смешанным чувством. — Я заблудился в этих... лабиринтах; здесь мешает отсутствие карты. — Сразу видно простоватых дурачков, — она говорит об этом прямо, без тени улыбки; конечно, он обидится на это. — Совсем заблудился там, где ты провёл половину собственной жизни? — Нет, но это не то, где я действительно жил, — похоже, мужчина пропустил упрёк мимо ушей и садится на стул рядом с ней. — Может, я просто уже слишком стар для подобных вещей? — Тогда в следующий раз ты пойдёшь за стульями сам,- девушка воздерживается от лишних комментариев, потягивая чай из собственной кружки. — Эта лестница теперь действительно бесконечна. — Так... — Трэвис открывает собственную флягу, делая глоток из неё. — Мы можем начать? — Конечно. Они вновь начинают смотреть этот черно-белый фильм вдвоём, наедине. *** Он видит минуты застылые, изо льда — Уолтер никак не может заставить себя прикоснуться к ним и забрать их в свой карман. В последнее время это становится всё труднее и труднее — может из-за того, что это девятый год или вовсе потому, что ещё ночь — он уже и сам не знает, каким образом он сохраняет чистый рассудок, который следует инструкциям Бога. В приюте он был однажды, гораздо чаще в той самой тюрьме — там никто не смог бы заметить его, он мог с ним говорить. Он спрашивал много, но он молчал и молчал; возможно, поэтому он слышал его голос лишь однажды. Глубокий, шершавый, дребезжащий в голове; он держал всё это в секрете, потому что ему бы вряд ли кто-то поверил. Их было много — они утверждали, что слышали — а потом исчезали, будто бы они ушли спать. И если сначала он не мог осознать и понять, что с ними случалось, то позже он понял — Бог наказывал их за то, что они просыпались. Мужчина подметает пальцами пол, собирает остатки алмазной пыли кристаллов, но внутренне всё бунтует и противится — словами, жестами, действиями, смыслами — он ведь такой же живой, как и они. Спящим... не нужно бодрствование. Но им — кому как не им — необходима эта самая жизнь. Время застывает на момент — час закончился; сердце бьётся несколько раз, прежде чем он окончательно поникает головой. Это не то, что он хотел, абсолютно не то, — он на секунду замечает, что он всё же не разучился дышать. А ведь прошло столько времени. — Извини, — он произносит беззвучно, всё меньше и меньше понимая, зачем ему необходима эта самая жизнь. — Я ничего не могу с этим... — он на момент замолкает, прежде чем продолжить, — сделать. Он чувствует, что идёт против собственного мира. *** Когда-то она была молодой, а теперь она повзрослела. Теперь её нельзя узнать в этой черно-белой фигуре, которая с молчаливой пытливостью во взгляде смотрела на какого-то франтоватого вида мужчину. В этот раз всё было наоборот — он стал роковым мужчиной наперекор заложенным устоям, привычкам, шаблонам. В конце концов, чтобы соригинальничать нужно не так много, всего-то лишь поменять роли местами. Дверь захлопнулась, револьвер остался на столе. На момент ей хочется взять его в руки, поднести холодную конструкцию из металла к виску, но, несколько помедлив, она в нерешительности отходит к окну. Он ушёл. Уходит. Нет, ушёл. Раскрыл зонт, и даже не посмотрев по сторонам, пошёл через дорогу. А в следующий момент его сбила машина. Айлин рассматривает фотографию, будто бы впервые видя его лицо — озадаченно потирая лоб, она переворачивает фотографию изнанкой. Неизвестно. — Неизвестно? — она спрашивает требовательно, с долей удивления в голосе. — Как такое возможно? — Ну, я действительно не знаю, отчего он умер, — мужчина делает очередной глоток из фляги, переводя взгляд на неё. — Я изучил всё, что там было, включая кучу бумаг и восстановив все архивы. Это выглядело, будто бы сердце остановилось в одну из секунд. — Минут, часов... — девушка протянула слова лениво, устало. — Так что? — Ты знаешь, что по этому телу нельзя ничего сказать. Уже не сейчас, — Трэвис смотрит на экран, думая о том, насколько ему повезло родиться в нужную эпоху. — Дату смерти установить невозможно. — И это мне говорит профессиональный убийца? — Одиночка-любитель, — отвечает с гордостью, когда чувствует, что её рука ложится на его ладонь. — Это действительно странно, однако... так ли это важно сейчас? У нас ещё есть час до момента последнего мира. На улице вечерело, и в комнате стало немного темнее. Она подбежала к телефону, судорожными движениями начала набирать номер. Беззвучно шевеля губами, произнесла слова, эмоционально размахивая руками и всем телом дрожа в такт дроби капель дождя. Вновь вернулась к окну, беспокойно вглядываясь в тьму опускающейся ночи. Квартал был безлюден, мужчина совсем не шевелился. Немного подождав, она задернула шторы, её взгляд вновь устремился к револьверу, который лежал на столе. — Времени уже не осталось, — она произносит слова вымученно, предрешённо. — Моё время практически истекло. — Я знаю, — мужчина опускает взгляд в пол, словно в первый раз, когда смотрел кино на экране. — Но я не хочу быть фаталистом. Не в то время, когда всё стремится к окончательной смерти. — С ним... совсем всё плохо? — Айлин не знает, как об этом сказать иначе. — Да. Его уже ничто не спасёт. Это последняя точка возврата. Она вытрясла все патроны из барабана револьвера. Железные, наполненные свинцом гильзы упали на деревянный пол, разбегаясь во все стороны. Она не хотела их собирать, просто она лишний раз решила себя обезопасить. Звонок в дверь. Иной ракурс, показывающий только ноги героини, спокойно шагающие к двери. Через мгновение — ещё пара ног, судя по туфлям на ногах, мужские. Стояли уверенно, не переминались с ногу на ногу, как женские ноги. Пара слов, и мужские ноги прошли в квартиру. — Ты действительно хотел именно этого? — она спрашивает его неуверенно, несмело, сомневаясь в необходимости вопроса. — Чтобы всё закончилось подобным образом? — В этот раз ничего не зависело от меня. Я не знаю, что послужило причиной для этого. Тем более... я отказался от этой роли. Я не хочу быть чьей-то спасательной пишущей машинкой. — И поэтому... — И поэтому я здесь. И больше нигде, — он произносит слова задумчиво, уголки губ опущены вниз. — Ты никогда не была против такого положения дел? — Я не думаю, что у меня был какой-то другой выбор, — девушка вспоминает весь фильм, который она любила смотреть каждый их особенный день. — Я думаю, я тоже самое могла бы сказать про тебя, верно? — Да, ты права. Он кашлянул для приличия в ответ, вновь переводя взгляд на экран. Какой-то мужчина в очках нервно переговаривался с девушкой. Она молча и внимательно смотрела, как он ходил от окна к столу и обратно. На её лице не отразилось никаких эмоций, а, судя по выражению лица мужчины, он действительно очень сильно волновался. Наконец, когда мужчина остановился у окна, и вопросительным взглядом уставился на девушку, она лишь молча пожала плечами, тоже подходя к окну. Труп или все ещё живой человек так и продолжал лежать на дороге; полиция все ещё и не приехала. Но тут всё внезапно остановилось. — Час закончился, — Айлин обреченно зевает, потягивая затекшую спину. — Пора идти на похороны. — Уже? — его голос звучит обречённо и недовольно. — Мне кажется, мы его уже в третий раз не можем досмотреть до конца. — Мы досмотрим его чуть позже, — она улыбается ему ободряюще и чуть светло. — Нас там действительно ждут... это ведь не так долго, ты знаешь. — Я так... — его взгляд застывает на последнем увиденном кадре, — ненавижу похороны. Особенно, когда во время них идёт дождь. Ей кажется, что будто бы он сказал ей что-то ещё, но она просто отворачивается, наблюдая за тем, как спадают границы её реальности — город рушится после одних её слов, обнажая длинные больничные коридоры, отсутствие дверей, сплошные лабиринтов, которые она помнит наизусть, как свою сломанную руку. Она пойдёт по серо-белой плитке, её голые ступни будут соприкасаться с заросшей посреди щелей травой, а в носу опять будет щекотать от запаха давно гниющей падали, которая ещё не успела распасться на частицы. Её путь траектории будет повторяться раз за разом, пока солнце не перестанет гаснуть и терять свои очертания. А значит, это будет бесконечно. *** Ночь всегда наступает быстро, незаметно. Звезды зажигаются сами — проявляются в плёнке — но угасают, как только появляется солнце. Оно затмевает их сияние собственным светом, их жизнь скрывается за тем, что видно гораздо лучше и что ослепляет, поэтому Уолтер смотрит на небо редко — когда оно дышит и умирает. И поэтому он передвигает колокол медленно, с большим трудом; земля не отпускает ни его, ни что-то, принадлежащее ей. Изначально колокола вырастают в небе, но приходит время, и они падают на землю — врезаясь в неё резко, со звоном, со звуком гула, который на миг пробуждает спящих, но быстро оплакивает их закономерные смерти. Треугольники следуют клеткам и сферам, а столбы, в свою очередь, находят круги. Имеющие должное круги; каждый столб нарушает гармонию, если он находится в неправильной сфере. И, следовательно, неправильно соединённые треугольниками клетки выводят любую сферу из треугольных кругов к клеточным кругам, где треугольники имеют суть большую, чем сами круги. Двадцать первый час умер на первую минуту после того, как закипел чайник, и на шестую минуту от последней клетки — именно от этих столбов приходили треугольные полу-круги. Разница между смертями составляла три минуты, в последнюю минуту заканчивается час. — Значит, его смерть была кругом, начиная с... — Уолтер считает вслух, сверяясь с часами — минутная на единице, часовая на девяти, — приблизительно к одиннадцатому часу. А линейным кругом только с девятнадцатого часа. Салливан снова сдвигает тяжелый колокол с места, он молчит без языка. Он считает минуты — их было даже больше, чем следует — но любое неправильное место обнаруживается в нарушении гармонии схем. Он не мог ошибиться с этим — их всего уже было девятнадцать, вместе с двадцать первым — в прошлый раз его ошибки привели к нестабильности мира двадцатого часа. Он практически приходит к месту, но вдруг останавливается — очередной столб оказывается на неправильном месте. И поэтому он сосредоточенно пересчитывает время — заново, с самого нуля. — Последняя клетка — в восьми минутах от смерти. Последние столбы... в минуте его смерти? — он хмурится, пытаясь припомнить, что он не мог заметить на схемах, но в голову ничего не приходит. — Нет, всё неверно, — он облокачивается на стену черного, узорчатого колокола, пытаясь восстановить всё иначе. — Шесть минут... нет, всё же, восемь, — он не понимает, в чём ошибся, но переставляет все цифры местами, — от последней... предпоследней клетки. Между концом часа и последней клеткой — одна минута. Время смерти — десять часов и минуты те же, что и во втором случае. Кажется... должно быть так, — он двигает колокол в другую сторону, — но всё это звучит абсолютно неправильно. Он наконец-то сверяется с данными, но ничего не понимает ни в сферах, ни в столбах, не говоря уже о клетках и кругах. Тем не менее, всё это не имело значения, совсем не для него — он забирает лопату неподалеку, расчерчивает пунктиром место и начинает копать. Вся жизнь — бесконечный лабиринт... *** ...из множества пропастей и ведущих к ним дорог. Сегодня всего лишь девять часов или сто девяносто четыре минуты, а позже время исчезнет и не будет нужды пересчитывать его вплоть до минуты. Но это оказывается больше, чем просто необходимость; это жизнь, из которой состоит весь этот мир. Его мир. Она в одиночку пересчитывает минуты, когда он — за часами. Когда она идеолог, он — архитектор. Сегодня она здесь одна, без постороннего света — ночные часы всё темнее и темнее, пока не наступит одиннадцатый час. И сейчас даже те фонари, что раньше светили вблизи с часами — они мертвы. Как и все, кто обречён быть в подземных куполах из чёрного золота. Вся его жизнь — в одной большой схеме. Девушка знает, что всё могло закончиться раньше — ещё раньше, чем на двадцать втором часу времени дня — но всё было изначально неверно. Ни окончание, ни продолжение. Уолтер предопределил конец ещё с самого начала часов, абсолютного дня, и ничто не смогло бы изменить это время. Ни один человек. И не двое. Купола постепенно засыпаются пеплом — она уже представляет глухой звук ниспадающей в дно земли — сегодня начинается двадцатый, час солнца. Ничего не проходит без её присутствия тут — вблизи или издали — каждый час не может бесследно пройти для каждого из куполов. Если его жизнь находится здесь, то её жизнь — в том фильме. *** Он стоит перед ним так же, как в момент перед самым началом дня — рассветом. Сейчас он совсем не похож на того, кого видел перед собою Салливан в прошлом — он его видит, ощущает и даже слышит иначе. Его собственные слова застревают в пересохшей от забытой жажды глотке. — Я хочу умереть. Он видит его взгляд удивлённым, немного смущённым. — Я не могу тебя убить. Ты должен умереть сам, иначе этот мир уйдёт. — Он тебе нужен? — Салливан спрашивает равнодушно, без капли интереса. — Я его оставлю тебе, здесь её больше нет. И я тоже никому не нужен. — Ты нужен мне. Он смотрит на него внимательно, с каплей боязни. — Тебе? — Мне. В его глазах нет ни капли сомнения. Прямой, безапелляционный. — Я устал. Я устал быть один. Я хочу быть с друзьями. — Я дам тебе их. Весь мир. Он смотрит в сторону, измученно и с каплей стыда. — Я не хочу, чтобы они умирали. — Они не умрут. — Я могу... — Уолтер не успевает закончить предложение, как чувствует холодное прикосновение у своего виска. — Это правда поможет? — Я тебя разбужу, когда все вместе проснутся, — он видит его улыбку, добрую, широкую. — Ты подождёшь? Совсем немного, всего лишь несколько часов? — Да... — он говорит завороженно, его ладонь прикасается к его пальцам — холодным, даже ледяным скорее. — Я... — он говорит неуверенно, с боязнью, что его обманут снова. Палец нащупывает курок, — просто усну? — Конечно, — его голос больше не слышится ему спокойным; скорее, отчего-то взволнованным и совершенно тихим. — Конечно, Уолтер. — Тогда... — он смотрит в его глаза — они отчего-то покраснели, но улыбка все ещё сияла, как прежде. — Я приду к тебе. Позже. Она видит, как он нажимает курок; все тихо, неслышимо, даже нет капель крови, как когда она впервые кого-то убила. Она успевает удержать его тело от падения вниз, но не может удержать себя от внутренней боли — она кричит в пустоту, слёзы текут по лицу, она забывает обо всём, что происходило до этого. Её всю трясёт, она старается не смотреть в пустое лицо, только лишь отворачивается, убегает от осознаний того, что произошло на этом часу. На этой минуте она будет скорбеть — вдали ото всех и в одиночестве — никто не увидит, как она положит его холодные руки на грудь, сплетет из пальцев замок, а потом закроет глаза на его умиротворённом лице. Никто не увидит её чувств, её глубоко затаённой печали, секретов — того, что делает девушку женщиной. Или даже простым, обычным человеком из плоти. Она останется здесь ненадолго — просто посмотрит на то, как с ним всё в порядке — а потом уйдёт отсюда так же, как когда-то ушли все восемь апостолов — без собственного желания, насильственно, с ненавистью к тому миру, из-за которого произошло всё ужасное с ними. Она вытрет слёзы, заберёт его пистолет. И уйдёт в ожидании окончания часа. *** — Ты когда-нибудь слышал о Сансаре? — девушка смотрит на изрядно почерневший за это время чайник. — Это слишком сложные материи, — Трэвис вздыхает в ответ, понимая, что он снова будет выслушивать подобные вещи. — Кажется, это бесконечный круг перерождений? — Верно. Душа перевоплощается бесконечное количество раз, пока она не обретёт мокшу и не сможет преодолеть закон кармы, — она вздыхает, думая о том, насколько она соскучилась по всем этим милым минутам. — Весь мир строится по этому принципу — сначала проходит день, наступает обнуление кармы, день обретает свободу и уходит. А потом всё тоже самое происходит ночью, пока не придёт день. — Это какое-то слишком вольное толкование, тебе не кажется? — Нисколько. Мир замкнут в определённой временной петле, иначе он бы просто уничтожился, у него бы не было того, что бы сдерживало его от распада, — она садится на пыльный диван, но он оказывается на удивление чистым. — Проще говоря, таким образом мир удерживают от окончательного освобождения от кармы. Даже этот мир работает также; пока каждый из них не отработает карму, не наступает мокша, иначе же он просто уходит в круг перерождения до лучшего времени — то есть во временную петлю. — И к чему всё это было сказано? — его голос уныл и полон скуки. — Я думаю, она никогда не хотела оказаться в том мире, где люди ненавидят друг друга, — мужчина замечает, что её голос вдруг стих и её глаза смотрят в сторону. — Она дала им радость, но они всё равно продолжали ненавидеть друг друга. Ещё не родившись и не появившись в этом мире, она чувствовала только одно — весь мир её ненавидел. — М-м-м, — он протягивает неуверенно, затягивается, наверняка смотрит на неё с подозрением. — Думаешь, это главная причина, по которой мир начал возвращаться в свою изначальную сущность? — Какой он, тот мир, который видел за гранью? — она уклоняется от вопроса вопросом, но он, разумеется, не станет говорить ей об этом. — Он пустынный. В нём нет никого и ничего. Лишь только руины. — И живущие люди не чувствуют ничего, кроме ненависти к друг другу, — она отвечает на вопрос, продолжая его предложение. — Ты знаешь, на её месте я бы поступила бы также. Я бы просто уничтожила мир, ради которого однажды пожертвовала она, надеясь, что они смогут жить в счастье. — Тебе их не жалко? — его тон звучит шутливо, но основания были серьёзными. — Только однажды. Во второй раз ты больше не сможешь поверить в чудо. — И это значит?.. — Трэвис задаёт вопрос в пустоту, но она отвечает ему вместо неё. — Когда приносится последняя жертва, то жизнь мира кончена. И только после — кончается жизнь самой жертвы, — она вертит в своих руках кружку, понимая, что вскоре ей всё снова наскучит. — Звучит как... — Что-то совершенно безумное, — он отвечает вместо неё, смотря на неё внимательно, цепко. — Но ведь мир — это не главное? — Я думаю... — Айлин делает паузу, хотя уже знает ответ. — Конечно же, нет. Те, кто говорят обратное — просто временные идеалисты. Или идиоты. Ты так не считаешь, мистер Багровый? Он смеётся в ответ, выдыхая пар из собственных лёгких. — Я так и знал, что здесь что-то не так, — мужчина обращается с улыбкой, с подсознательным пониманием происходящего. — Что ж, я не так во многом ошибся, ведь правда? — Уж точно не доверюсь тебе, когда буду спрашивать тебя о времени, — она отвечает ему шуткой, выразительно смотря на лицо. — Может, отдашь мне сигарету? Я не курила уже несколько лет. — Надо было сразу просить, а не строить из себя невинность, — мужчина отдаёт ей всю изрядно помятую пачку — три из пяти сигарет просто сломаны. — Могу доверить тебе свои сигареты, но теперь уж точно не свою жизнь. — Она уже никому не нужна, — девушка говорит спокойно и немного устало. — Тем более, осталось так мало времени. Они смеются вместе, наслаждаясь обществом друг друга. Ведь прошло столько времени. *** Линии следуют людям и событиям, а вещи, в свою очередь, находят судьбы. Он протирает пыль со старого могильного камня краем своего рукава, но надписи практически стёрлись. Даже если напрячь зрение, то всё равно — разобрать можно начальные буквы, и только. Г... Таун... Когда-то лежавшие тут цветы превратились в тлен — осталась только более-менее цельная кружка, почерневшая и треснувшая в нескольких местах. Он ставит в неё небольшую ромашку — цветов уже не найти — и наливает немного воды из собственной фляги. — Эй, — его окликают, и он оборачивается на источник звука. — Ты скоро? Эти колокола не бесконечны, они скоро... — он внезапно осекается, как проносится длинный, тугой звук, слышимый за километры. — Ох, чёрт, — и это самое ясное, что мужчина разбирает из знакомых ему слов. — Нам нужно уходить отсюда. — Да, да, — он произносит слова спокойно, отряхивая одежду, будто бы совершает ежедневный и знакомый ему ритуал. — Мы уходим дальше на юг? — Иного пути нет, — тот кивает, озабоченно косясь на колокол, упавший неподалеку от этого места. — Кстати, а кто он? — он задаёт вопрос, даже не обернувшись к нему. — Ну, я об этой могиле, — уточнение кажется лишним. — Он... — мужчина на минуту задумывается, поправляя очки на лице; в последнее время он видел всё хуже и хуже. — Он мой старый знакомый. — Ясно, — он наконец-то смотрит на него. — Сегодня будет долгий день. Он снова берёт свой небольшой походный рюкзак, закидывает его на спину через плечо, смотрит на холодное солнце, которое больше не грело. Напоследок треплет рукой красную траву — она теперь всюду, везде, словно всеядный паразит — и в последний раз смотрит на могильную плиту. Его револьвер убил целый мир.