Избавление от вечных мук

ОН шептал ему на ухо мягким, тихим голосом ангела. Там, в темноте, пронзенный металлом и ослепленный болью, Дитя мог услышать его и обратить лицо к Богу. Он молил о прощении — не о прощении за его грехи (столь многие грехи) — а за то, что не достоин. И сердце Кастиэля сострадало ему. Он шептал ему на ухо, обещая спасение, но Дин Винчестер отворачивался. Он не понимал, чем заслужил избавление. Не осознавал. Он вновь возвращался на Дно, а цепи сжимались и обвивались вокруг него, отражая свет. Он не верил в спасение. >В нем нет Веры, — с отчаянием понял Кастиэль. Ад вокруг них разверзся и вопил. Он шептал ему на ухо колыбельные и молитвы, и истерзанная душа вздрогнула в своих узах и выдохнула единственный призыв: "Сэмми..." И в этот момент Кастиэль скорбел по Дитя, ведь призыв должен был идти не к мерзости, но к Господу. ДинДинДинДин, — шептал он, и его голос сковывал несчастного смертного не менее крепко, чем жестокие цепи. И Дин закричал. — СЭМ!!!!! И Кастиэль накрыл его губы поцелуем и заменил имя фальшивого идола Его Величием, ибо лишь только ангелы могли быть столь великолепны. Лишь ангелы могли быть столь чисты. Лишь Ангел может быть спасением — так или иначе. И фальшивое божество Дина Винчестера не могло спасти его из Ада. Лишь Господь способен на это. И лишь Кастиэль мог взойти и принести Его Благодать туда, где не было места ни милосердию, ни избавлению. Дин боролся с поцелуем — боролся со спасением, — будто демон, которым неизбежно стал бы, останься он тут. СэмСэмСэмСэм... Запятнанный и кровоточащий, истощенный и истерзанный, в это мгновение мальчик был прекрасен, и Кастиэль медлил, завороженный его несовершенством. Но невозможно было избежать Его Воли. Или величия ангельского. И нельзя было отречься от Небес. НашНашНашНаш, — возразил — поправил — он с жаром, и с бесконечной любовью, и с состраданием. И где-то глубоко в непорочном своем сердце Кастиэль прошептал "МойМойМой. Теперь Мой" и возложил руки свои на мальчика. И раздался вопль — вопль человека и металла, — и Ад содрогнулся, когда Благодать раскрыла, расширила и разорвала зияющую рану в материи окружающего их кошмара. В его руках, окутанная Его Светом и убаюканная Господом, несуществующая плоть Дина сморщивалась и иссыхала. Его душа корчилась и пульсировала, и боль и страдания изливались из нее, пятная сущность Кастиэля. Но он все равно удержал ее. НашМойНаш пронизывало жалкое нечто, бывшее душой мальчика. И вся грязь и сомнения поднимались на ее поверхность в попытке оттолкнуть великое Сияние Его. Оно боролось с непрестанным СэмСэмСэм, сотрясая его, но так и не смогло победить. И даже так Дин в итоге успокоился и затих в его руках — мягкий и бесформенный, как глина, но испещренный столь многими, многими изъянами. — Оставь меня... — умолял мальчик, а искривленная душа билась в агонии очищения. Идем со мной, — снова шептал он в его уши. — ДинНашеМойДитя, идем со мной. — Сэм... Столь жалкое сопротивление. Я не могу спасти его, — отчаялся Кастиэль, зная, что в любом случае должен попробовать. В нем нет Веры. Он не может поверить. Он не способен любить... Любить что-то кроме этого своего фальшивого божества. Мальчика-Короля. Но он все равно оттолкнул Дитя от вечных мук, и изорванная душа Дина не прекращала сопротивляться. Но на своей стороне он имел Сияние и Величие, а вещи такого рода не могут быть отвергнуты — даже Дином Винчестером. Ад вращался вокруг них, желая вернуть пленника и пытаясь исторгнуть из себя Кастиэля, но темнота более не могла прикоснуться к ним, и в его руках Дин пылал и сиял, как маленькое солнце, лишь немногим уступая его собственной Благодати. И вскоре звук СэмСэмСэмСэм был поглощен ревом Света и ужасом, который все смертные должны познать, прикоснувшись к Божественному. СэмСэмСэм растворялось, а душа Дина искажалась и менялась, впитывая Наш и Мой, пока все это не вытеснилось вечным пламенем и вселяющей ужас Благодатью Кастиэля. Спи. Без снов. Без боли. Без страха. НашМой теперь. Я здесь. Я никогда тебя не покину. Сдавайся. А затем наступила мягкая, сладкая темнота, ощущавшаяся подобно губам Кастиэля и Сиянию на его коже. И не было больше ничего. Позже, на заправочной станции в Иллинойсе, Кастиэль вновь будет шептать — избавление, обладание, обещание — и уши Дина Винчестера будут кровоточить, а сам он будет клясться, что не может услышать. Но когда настанет тихая и спокойная ночь, и будет он в этом головокружительном состоянии между сном и пробуждением — между муками в Аду и возрождением в Величии — услышит он голос, низко и ласково шепчущий "МойМойМой". И он познает страх.