Два процента свободы

ЯСОН Мне не больно. Нет, не так: боль настолько сильна, что я ее практически не чувствую. Рикки. Рикки. Мой единственный. Мой любимый. Я смотрю, как ты уходишь, и ни о чем не жалею. Нет, жалею – о твоем прощальном поцелуе. Мне бы так хотелось еще раз, еще один, последний раз ощутить на моих холодеющих губах твои родные теплые губы. Но на это уже нет времени – земля дрожит и небо пылает. Вот-вот все поглотит огонь. Уходи, уходи, мой любимый, ты должен жить. Не оглядывайся и не останавливайся. Да, я снова шепчу тебе «не останавливайся» так же, как шептал тебе это в последнюю нашу ночь, когда ты, опрокинув меня на спину, в исступлении ласкал меня губами. «Ясон, Ясон, ну, какой же ты сладкий!» - то и дело повторял ты, облизываясь, как котенок. А я сгорал в огне нашей страсти так же, как сейчас сгораю в другом огне – безжалостном, страшном, смертельном… Я с трудом поднимаю тяжелые веки. Ну, вот ты и ушел. И я снова один. Нет, не один. Картинки моей жизни, разбитые горячим ветром, обожженные огнем эпизоды… Они кружат перед моими глазами, вспыхивают и ослепляют – для того, чтобы, исчезнув навсегда, утащить следом за собой и мою душу. …Голубая вспышка. Огромный зеркальный зал, бесконечный потолок и экран во всю стену. Мне 13-ть лет. Моя первая встреча с Юпитер. - Ясон…Ясон, - голос звучит в моей крови, ласковый и безжалостный. – Посмотри на меня, мой мальчик. Я открываю глаза. Умопомрачительно красивое лицо смотрит на меня с экрана. Мое лицо. Синие глаза, которым нет равных ни в одном из миров. Мои глаза. Она, как зеркало, с точностью воспроизводит мой облик. Она – мой близнец, только голографический. Она – мой двойник, безжалостный и всемогущий. Она делает знак сопровождающим меня андроидам. Те снимают с меня плащ, под которым ничего нет. Ее взгляд скользит по мне – по лицу, по телу. В ее синих глазах – гордость и удовлетворение. И я совершенно не чувствую стыда, я не чувствую ничего, кроме холодного металлического пола под ногами и горячих вспышек-лучей на своем теле. - Ты восхитителен, мой мальчик, - снова журчит в моих висках ее странный голос-прикосновение. – Ты – лучшее, что было создано когда-либо в этом мире. Квинтэссенция прекрасного, Высший из Высших. Ты рожден для того, чтобы стать звездой, Ясон, самой яркой из всех существующих на свете звезд. Ты – мой сын, мое творение, часть меня, заключенная в прекрасную оболочку. Не обмани моих ожиданий, мой мальчик. Прости меня, Мать: у тебя нет больше сына. Твоего сына, Юпитер, больше нет. …Изумрудная вспышка и – золотые россыпи чужих волос по моим плечам. Я наматываю на палец теплый медовый локон. - Ты говоришь, что любишь меня, Рауль? Юный красавец нетерпеливо облизывает свои яркие чувственные губы и поспешно кивает мне в ответ роскошной золотой гривой. - Докажи, - безжалостно усмехаюсь я. В его изумрудных глазах мелькает легкая растерянность. - Скажи, чего ты хочешь, Ясон. Я все для тебя сделаю. Мне 16-ть лет. Я лучший ученик Академии. Первый ученик, будущий Консул, любимый сын Юпитер и несбыточная мечта всех половозрелых однокурсников. За мной ухаживают, мне делают намеки и предложения, мне обещают обе амойские луны и солнце в придачу. Скоро я должен буду подобрать себе партнера – с позволения Юпитер, разумеется. Я с интересом смотрю на стоящего передо мной золотоволосого красавца. Почему бы нет? Он не похож на других. Он смотрит на меня отчаянным голодным взглядом, однако, помимо обычной юношеской пылкости, есть в нем еще что-то. Какой-то надрыв. В его желании обладать мною есть что-то запредельное. Рядом с ним я чувствую себя на лезвии ножа, и это мне нравится – обожаю ходить по краю. - Подари мне свое сердце, - глядя ему в глаза, говорю я своим «особенным» голосом, чары которого уже стали притчей во языцех. Он растерянно улыбается. Он не понимает. - Оно и так твое, - говорит он. На моих губах появляется дьявольская улыбка. - Ну, так дай мне его, - легким, скользящим движением я протягиваю ему нож. Его зрачки расширяются, яркий румянец на щеках сменяется смертельной бледностью. - Ты хочешь… Ясон, неужели ты хочешь, чтобы я… - Да. Я хочу, - очаровательно улыбаюсь я. Он переводит глаза на нож в моей руке и судорожно сглатывает. - Что? Слабо? – я провожу лезвием по своей ладони: на тонкой коже тут же выступает кровь. – Так и думал, что ты испугаешься. Ну, что ж, мое дело предложить, твое – отказаться. Я демонстративно поворачиваюсь, чтобы уйти. - Подожди, - на плечо мне ложится его изящная рука. Мгновение он смотрит мен в глаза отчаянным темным взглядом. Затем берет у меня из рук нож и резко разрывает свою белую тунику до самого пояса. - Все. Что. Захочешь. Ясон. Нож молнией взмывает ввысь. Черт! в первое мгновение я даже слегка растерялся – я не думал, что он пойдет до конца. И только моя запредельная быстрота реакции позволяет мне перехватить его руку почти в миллиметре от его покрытой испариной нежно-персиковой кожи. - С ума сошел, Рауль?.. Я ведь пошутил. Нельзя же быть таким идиотом. Изумрудные глаза с алеющей воронкой зрачка совсем близко. На побелевших губах – загадочная улыбка, от которой у меня по коже бегут мурашки. - Зато я не шутил, Ясон. С любовью не шутят. Да, мой милый Советник. Ты не шутил – ни тогда, 16-тилетним юнцом с душой Инквизитора, ни сейчас – главным амойским Инквизитором с душой влюбленного юнца. Я сам виноват. Я не должен был позволять тебе то, что позволил – я не должен был соединять свою жизнь с твоей жизнью. И наши тесты не совпадали настолько, что я должен был бежать от тебя, сломя голову. А вместо этого я стал твоим партнером. А ты стал одним из моих убийц, самым главным и самым любимым. …Вспышки следуют одна за другой – разноцветные, как радуга. Но с кровавым отсветом взрывов. Моя инаугурация… Первый официальный визит в качестве Консула… Первый Договор… Первое покушение… Я шел по земле, практически ее не касаясь – неприступный, жестокий, прекрасный, желанный. Меня боялись, меня ненавидели и меня обожали. И хоть на Амои нет религии, на меня смотрели, как на бога. Юпитер дала мне право быть ее карающей десницей. И я упивался своей властью. Я был лучшим. Я был Высшим. Я был неприкосновенным. До тех пор, пока не встретил тебя, Рикки. Рикки. Рикки… Неужели я плачу? Или это пламя ласковыми теплыми губами скользит по моей щеке?.. Я открываю глаза. - Я тут подумал, что тебе скучно здесь одному и решил составить тебе компанию. Не возражаешь? Он смотрит мне прямо в глаза – с такой горячей и чистой, всепоглощающей нежностью, что нелепые слова на его губах приобретают сейчас силу и звучность молитвы. - Рикки?.. Зачем, почему ты вернулся? КАТЦЕ Последний из взрывов, самый мощный, валит меня с ног. Прижимаясь щекой к раскаленной земле, я слышу оглушительный грохот. Господи, неужели это солнце со всей дури рухнуло на землю?.. Поднимаю голову. Нет, это не солнце. Это просто конец. Конец света – для меня и для… Для всех нас. Одна из каменных арок полностью обрушилась, засыпав выход, последний из выходов Дана Бам. Все. Другого выхода нет. Фенита. Я со стоном выкарабкиваюсь из-под завала. Мой планшет разбит. На губах – кровь и щебень. Я ползу к горячей груде камней, которая преграждает вход в Дана Бам. Нет, я не титан и даже не андроид. Я ничего не могу сделать и разобрать завал мне не под силу. - Лис!.. Лис, ты здесь? Чу!.. Словно дыхание ветра, откуда-то из-за камней доносится шепоток Рикки. - Лис, ты меня слышишь? Один из неплотно лежащих камней откатывается в сторону, и в щель протискивается смуглая рука с обломанными ногтями и разбитыми пальцами. - Да, Рикки, да, я тебя слышу. Ясон с тобой? Пауза. Мое сердце, кажется, вот-вот разобьет мне грудь и само разобьется на осколки. - Нет, Лис. Ясон остался там, за мостом. Он…он не может двигаться. Там все горит и взрывается. Я подумал, что ты…что мы… Его голос обрывается. Да, Рикки, я знаю, что ты подумал, я знаю, на что ты надеялся. Но надежды больше нет. - Я не могу помочь, Рикки. Ни тебе, ни ему, - по моим щекам бегут слезы, обжигая и царапая кожу. – Я ничего, ничего не могу сделать. Прости. - Я понял, Лис. Все в порядке, не парься, - голос парня звучит неожиданно спокойно и даже будто бы с каким-то облегчением. – Может быть, так даже будет лучше для всех нас. Смерть – это ведь тоже выход, правда?.. И, наверное, не самый поганый – по крайней мере, для нас с Ясоном. Ведь нам же все равно никогда не быть вместе здесь, на Амои?.. А убежать уже не выйдет. Поэтому… - Рикки, постой, подожди, - я отчаянно цепляюсь за его горячую смуглую руку, как приговоренный к смерти цепляется за распятие. - Подожди, дай мне подумать. Может быть, еще что-нибудь можно сделать… Дай мне время, я попытаюсь… Он крепко сжимает мою руку. - Извини, Лис. У нас больше нет времени – ни у меня, ни у Ясона. Я возвращаюсь к нему, пока у меня есть силы, и пока он жив. Если у нас не получилось вместе жить, то, по крайней мере, у нас есть шанс умереть вместе. Прощай, Лис. Да, еще. Я оставляю Гая здесь, возле завала. Может быть, это неправильно и глупо с моей стороны, но пусть он живет. За меня, за Ясона, за нас обоих. И ты живи. Все, вот теперь, кажется, все. Я пойду. - Постой, Рикки, – я крепко впиваюсь в его израненные пальцы. – Я хочу тебе кое-что дать. Продолжая изо всех сил сжимать его руку, я другой рукой лихорадочно вытряхиваю из пачки «Черную луну». Две штуки. Две луны. Два затмения. Вот и пригодилась, Катце, твоя заначка. - Вот, возьми, - мой голос дрожит, и язык как будто бы изранен стеклами, каждое слово дается мне с неимоверным трудом. – Это «Черная луна». Она избавит вас от страданий. Всего две затяжки, и… Подушечки его пальцев легко и мягко, с благодарностью, словно лаская, касаются моих пальцев. - Спасибо, Лис. Это и вправду бесценный подарок. Не поминай лихом. Мгновение – и его рука выскальзывает из моей руки, исчезнув в проеме между камнями. Глухо застонав, я прижимаюсь ледяными губами к раскаленным плитам. Ты не будешь страдать перед смертью, моя Звезда. С улыбкой на губах ты вдохнешь отравленный дым, и рядом с тобой будет человек, ради любви которого ты отказался от своего бессмертия. РИККИ Языки пламени, как бабочки, порхают надо мной. Нет, как осы. Так же гудят, зудят и норовят меня ужалить. Я иду по лопающемуся от жара бетону, и каждое мое движение кажется мне таким легким и почти что невесомым, словно я уже вышел, нет, вылетел из собственного тела. Я крепко сжимаю в ничего не чувствующих пальцах бесценный подарок Катце, его последний дар любви тебе, мой амойский ангел. А, точнее, нам двоим. Потому что мы теперь с тобой – единое целое. И пусть нам нужно умереть для того, чтобы ощутить, почувствовать это в полной мере, все равно сегодня, сейчас мы – победители. …Я вижу тебя издалека. Твои волосы – золотой луч света в том аду, в который превратился сейчас Дана Бам. Твое лицо – венец творения безжалостного бога. Бескровные губы плотно сжаты: тоненькая алая ниточка змеится по белоснежной коже, которой так часто касались мои губы. А глаза, за которые так легко умирать, устремлены куда-то в небо. - Ясон, - я наклоняюсь над ним, жадно впитывая всем телом, всей кожей его ускользающую красоту и стараясь не смотреть на кровавое месиво, в которое превратилась нижняя часть его тела. Это ведь не надолго, любимый: там, за чертой, у тебя будут крылья, прекрасные белые крылья!.. Ведь ты же амойский ангел. В его синих сапфирах вспыхивает алый огонек. Изумление? Понимание? Нежность?.. О, да! и еще, забодай меня Рагон – счастье!.. Самое настоящее. Живое. Человеческое. - Рикки? – скорее угадываю я, чем слышу его голос. – Зачем ты здесь? Зачем ты вернулся, Рикки? - Да, вот… Я подумал, что тебе чертовски скучно здесь одному и решил составить тебе компанию, - слова легко слетают с моих губ, ничего не значащие пустые слова, и, между тем, каждое мое слово, словно нить, намертво связывает наши души. Нить, узы, оковы?.. Все равно. Главное, мы – вместе. – Если ты считаешь, что я слишком много болтаю, только скажи, и я заткнусь. Просто позволь мне быть рядом – здесь, у твоих ног. Его совершенные губы вздрагивают, но – нет, он не говорит ни слова. И правильно: зачем говорить, когда между нами все уже давным-давно сказано?.. Он просто протягивает руку и помогает мне сесть рядом. ЯСОН Я должен кричать и негодовать, возмущаясь тем, что он ослушался меня и вернулся. Я должен отправить его обратно, ведь он еще может спастись. Но…я не делаю этого. Ведь это его право, его выбор. Свой выбор я сделал давно, когда с высоты небожителя, главы государства и любимца Юпитер опустился до положения любовника для мальчишки-монгрела. Я захотел стать человеком и я, кажется, все-таки им стал. А он…Он тоже сделал свой выбор – здесь, сейчас. Он захотел умереть вместе со мной, и вот он ко мне вернулся. Я отдал ему свое бессмертие, он мне отдал свою жизнь. Пусть же это будет наше венчание – огнем и кровью. Пусть будет так. - Хочешь покурить? Две сигареты на смуглой ладони. Я улыбаюсь – спасибо, Лис. Пусть это будет твоим подарком к нашему венчанию, самым дорогим, самым главным подарком. - Давай, - легко соглашаюсь я и беру у него сигарету. Щелчок зажигалки – словно чей-то всхлип. Да, нас есть, кому оплакивать. Это хорошо или плохо? Сейчас не важно. Он закуривает и чуточку поворачивается ко мне. Мгновение – и наши сигареты, прямые, длинные, тонкие, словно черные лучи, соединяются, как руки перед алтарем. «Пока смерть не разлучит нас». Глупости. В нашем случае смерть нас соединяет. - Это наш последний глубокий поцелуй, - улыбаюсь я. И ты улыбаешься мне в ответ – безмятежно и счастливо, положив голову мне на плечо. Свершилось. Я обнимаю тебя и делаю еще одну затяжку, глядя, как гаснет свет в твоих глазах. Ну, вот и все, любовь моя. Я чувствую, как за спиной у меня вырастают огромные белые крылья. Не бойся, любимый – я удержу тебя. Мы улетим вместе. РАУЛЬ Я стою на вершине Танагурской башни. Подо мной бегут облака. Не отрывая глаз, я смотрю на север, и вижу, как над Дана Бам расцветает огромный алый цветок. В то же самое мгновение браслет на моем левом запястье словно бы взрывается разноцветными искрами, вибрирует и бьется, как агонизирующее сердце. И тогда я понимаю: второго браслета больше нет, как нет руки, на которую он был надет. Тебя больше нет, Ясон. Бокал в моей руке трещит и крошится: осколки, впиваясь в ладонь, смешиваются с кровью и летят, опадают вниз, как листья увядающей розы. А потом раздается крик – нечеловеческий, страшный, как будто натянутая между небом и землей тонкая нить рвется, обнажая нервы звезд. От этого крика лопаются на окнах стекла, взрываются экраны компьютеров, выходит из берегов мертвое море и умирают в утробе так и не родившиеся дети. Это кричит Юпитер, оплакивая своего сына. Оказывается, эту боль чувствует даже машина. А я?.. Что чувствую я? Я смотрю вниз, на перистые облака – такие же белые, изменчивые и непокорные, как прядки твоей белой челки, Ясон. Я смотрю на небо: оно синее. Такое синее, каким еще никогда не было над Амои. Наверное, оно выпило, впитало синеву твоих глаз, мой любимый. А, может быть, это совсем даже и не небо, а ты, ты сам смотришь на меня, Ясон?.. Потому что небо стало твоими глазами, и твои глаза стали небом. Раскинув руки, я делаю крошечный шажок вперед. Ветер с нежностью подхватывает меня в объятия, такой же сильный и такой же ласковый, как твои руки. Я иду к тебе, мой Консул. КАТЦЕ Вот и закончилась эта история. История, которая не могла, не имела права закончиться иначе. Ведь, чем прекраснее бывает история любви, тем ужасней и предрешеннее бывает ее финал. Этот закон неизменно действует на всех планетах и во всех мирах. Почему?.. Я не знаю. Не я создавал Вселенную, и не я несу ответственность за стройную жестокость ее законов. Так получилось, что я – единственное звено этого странного любовного многоугольника, которое уцелело, то бишь, осталось в живых. Ну, не считая Гая. Хотя, нет, Гай все-таки не в счет. Не знаю, что стало тому виной, то ли нейровмешательство Рауля, то ли проснувшаяся вдруг совесть, но этот неудавшийся террорист, кажется, совсем свихнулся. Во всяком случае, теперь он все время молчит и ни на что не реагирует. Аутист, да и только. Я навещал его несколько раз в больнице – доктора говорят, что он безнадежен. Танагура вот уже полгода в трауре по любимому сыну Юпитер. Ультразвук необычайной мощи, который вырвался из железного сердца машины в момент гибели Ясона, почти на месяц вывел из строя всю электронику на Амои. Портал Юпитер до сих пор закрыт: я не знаю, как и через кого из членов Синдиката она отдает приказы, но, насколько мне известно, ни с кем на контакт она пока что не выходит. Первого Консула оплакивали все – и друзья, и враги, и влюбленные. Хотя, в его случае, все те, кто его ненавидел и боялся, втайне был в него влюблен и искал хотя бы его дружбы, если не любви. Хезел до сих пор ходит, как в воду опущенный, и на висках у него явно пробивается седина. Орфея я часто встречаю на руинах Дана Бам: он приходит всегда один, без охраны, кивает мне, как старому знакомому, садится где-нибудь в сторонке прямо на выжженную землю, пачкая гарью свой безукоризненно белый сьют, и сидит так несколько часов – молча, не двигаясь и даже, кажется, не дыша. Затем опять же встает, кивает мне и уходит. Странный тип. Всегда был странным. Впрочем, любовь уже сама по себе есть достаточная странность, а в чем-то даже и аномалия. К самоубийству главного амойского Инквизитора многие отнеслись если не с сочувствием, то с пониманием. Даже те, кто при жизни обзывал господина Ама «бездушным палачом» и «бессердечным манекеном», теперь со вздохом повторяют: «Ах, какая любовь!.. Неужели в наши дни такая встречается?..» О монгреле, в объятиях которого умер Первый Консул, все сразу же благополучно забыли – мол, не было такого и быть не могло. И только в Цересе юные байкеры, воры, бандиты, убийцы и шулеры помянули своего товарища и кумира добрым словом и стаканом стаута. Что же касается меня, то я… Я?.. Да, вот, я. Наверное, многим интересно, почему я остался жить? Попытаюсь объяснить. В то мгновение, когда огонь унес и вознес в небо мою Голубую Звезду, я был уверен, что вместе с ним в то же мгновение к небу улетит и моя душа. И я не ошибся: да, моя душа действительно улетела, а вот тело… Мое упрямое глупое тело решило остаться на земле. Я не бросился в огонь вслед за моей любовью, как это сделал Рикки, и я не шагнул в облака, как Рауль. Я остался. Для чего и зачем, спросите вы. Да просто потому, что кому-то ведь нужно было остаться – хотя бы для того, чтобы рассказать эту историю. А, точнее, рассказывать ее вновь и вновь, каждый раз поворачивая события новой стороной, находя в уже хорошо известном иной смысл, вспоминая все новые и новые факты. Историю любви самого прекрасного из амойских ангелов и безродного мальчишки, байкера, бандита и крысеныша. Историю, так похожую на сказку. …Я лежу на крыше небоскреба, глядя в бескрайнее синее небо. Да-да, с той самой минуты, как взорвался Дана Бам, небо над Амои теперь всегда синее. Восхитительный густой ультрамарин, такой нежный и такой холодный. Как кровь ангелов. С золотистыми дорожками улыбки. Ты смотришь на меня с небес, моя Звезда?.. Ты улыбаешься? Ты счастлив?.. Ну, и слава богу. Значит, я тоже счастлив. Ведь я – частица твоего света. Я – то, что ты оставил на земле. Память. Любовь. Надежда. К О Н Е Ц