Five.

Лезвия касаются разгоряченного тела, и по спине Чонгука пробегают мурашки. Он жмурится, стараясь оставаться спокойным. Чимин нажимает на острие ножа, и холодный металл медленно входит в ногу младшего. - Я говорил, что я садист, помнишь? Гук слабо кивает, мыча что-то в тряпку. Терпеть подобное для него не было новинкой, но, когда вместо обещанного первого их романтического ужина парня привязали полотенцем к батарее, мысли о спокойном партнере с грустью удалились из сознания. - А что, если я не отпущу тебя? Так и будешь всю жизнь здесь сидеть и только скулить, - жаркий шепот на ухо заставил младшего судорожно выдохнуть в кляп, вновь чувствуя возбуждение, - малолетняя шлюха ты, Чон Чонгук, понял? Вновь кивок, в ответ на который слышится шлепок - Мин ударяет его по ягодицам со всего размаху. - Стони, шлюшка! И он стонет. Выстанывает нечто, беспрекословно слушаясь человека, которого сейчас он был обязан называть хозяином. "Сучка, раб, потаскуха, щенок". Да, все эти слова описывают несчастного ребенка, наслаждающегося болью. Мазохизм не был заложен в нем с рождения, но вечные суицидальные мысли с глупой улыбкой между строк приноровили парня к лезвиям, крови и давно забытым шрамам, которые существовали не только на теле. Чимин входит без растяжки, грубо сжимая в кулаке волосы младшего, не обращая внимания на стекающую по бедрам того кровь, начиная размеренно двигаться внутри, порыкивая и закатывая глаза. Сердце золотого пытается раздолбить своими ударами легкие и выпрыгнуть наружу от напряжения, в котором находилось его измученное и несколько изуродованное тело, покрытое неглубокими ранами, ярко видными укусами и синеющими засосами. На самом деле, он не был против всего этого, но приходилось во время секса обдумывать план действий, когда надо будет идти на курсы в таком виде, ведь после думать не будет сил, а в другое время юноша просто спит, ожидая новых наказаний. От Чимина Чонгук уходит в бинтах и пластырями на лице, вполне довольно улыбаясь и крича старшему, даже не оборачиваясь, "спасибо". В ответ слышится одобрительный возглас и крик боли очередного питомца Пака. Все-таки, смех у хена детский. Выйдя на улицу, Чон достается из рюкзака шоколадку, быстро распечатывая ее и засовывая сразу целую полоску в рот. Чимин иногда морил его голодом, поэтому есть на свежем воздухе захотелось неимоверно больше. Освобождая сладость от упаковки, Чонгук, уже совершенно с ней не церемонясь, просто откусывает от плитки кусок и начинает рассасывать его, переводя невидящий взгляд куда-то вдаль. Споткнувшись о камень и уронив свою единственную еду в лужу, парень тихо чертыхнулся, пнув источник проблемы носком ботинка, заскулив от боли. - Опять прямо по больному пальцу? - родные голоса Чонгук может узнать даже не оборачиваясь. Хосок старается сдержать смех, но младший прямо задней точкой, повернутой к нему, чует, что того сейчас прорвет. - Ты просто победитель, - смех все же вырывается наружу, да так, что его обладатель едва не валится на землю. Чонгук прикрывает глаза, чувствуя, как таблетка под языком начинает постепенно рассасываться. Родители, уехавшие "отдыхать заграницу" уже месяца на три, безоговорочно верили своему сыну. Денег у того всегда было в достатке, даже более чем - быть ребенком владельца целой компании вполне выгодно, особенно в чонгуковском положении. В ласке и внимании от людей, которых он должен называть отцом и матерью, парень совершенно не нуждался, находя успокоение в своих новых подопечных. Перед глазами появились цветные блики, а по телу пробежался приятный разряд, вызывая покалывание в кончиках пальцев. Сбережений, приходящих еженедельно на карточку, хватало не только на редкое проживание одному, еду и прочее, но и на пачку таблеток с добавлением запрещенных препаратов, называемых обычно наркотиками. У Чонгука не было той зависимости, которая уже перешла границу к безумию, жажде вечного поглощения опасного удовольствия. Для мальчика это было как конфета со странным, но весьма приятным действием - голова со временем начинает плыть, на лице появляется глупая детская улыбка, по всему телу растекается тепло вперемешку с приятной усталостью или наоборот - невероятной живостью, а в паху иногда сладко тянет. Парень незамедлительно проскальзывает рукой под резинку своих штанов, закусывая губу и предвкушая прекрасный исход. Времени у него достаточно - Хосок вернется домой только завтра вечером, а все его домашние - через три дня. Здесь Чонгука хорошо знают и любят - почти все свое детство он провел в кругу улыбчивых и доброжелательных взрослых, которые стали ему родными. Именно поэтому Хосок без всякого сомнения спокойно оставил младшего у себя дома, зная, что с квартирой все будет хорошо. Продолжая медленно, мучая себя, дрочить, Гук совершенно забывается, что не слышит тихий щелчок двери, пинок ее самой пяткой, чье-то бормотание и звук падающей на пол сумки. Хосок слишком устал, чтобы заморачиваться по поводу снятия куртки в коридоре, он лишь скидывается с себя обувь и почти несется в свою комнату, но прямо перед ней тормозит, услышав нечто непонятное ему - едва сдерживаемый стон. Гук видит перед глазами неописуемые картинки, заставляющие все слаще стонать и сжимать в своей руке орган, чаще у основания, лишь бы не кончить так рано. Если бы он понимал, что всякие планы могут внезапно измениться, что необходимо быть осторожным, то сейчас бы сквозь щель в двери на него не смотрел внимательный взгляд: - Ох, получишь ты у меня, Чон Чонгук.