Пигмалион

После смерти Шерлока мир вокруг Джона выцветает. Джон чувствует себя оглушенным: краски, запахи, звуки, эмоции — все проваливается в дыру, на месте которой когда-то было его сердце. Сосущая пустота ощущается так остро, так реально, что Джон не понимает, как люди могут не замечать зияющего провала в его душе. Иногда, забывшись, он неосознанно начинает массировать центр груди, как будто это может помочь ему избавиться от тянущей боли, которая с недавних пор стала его постоянным спутником. — Вам надо отвлечься, Джон, — говорит ему Элла на одном из сеансов психотерапии. — Почему бы вам не попробовать занятия арт-терапией? Занятия искусством многим помогли справиться с депрессией. Джон равнодушно пожимает плечами: ему безразлично. То, что он ощущает, трудно назвать депрессией. Он чувствует себя так, будто ему без наркоза ампутировали жизненно-важный орган, и теперь его нет, а он продолжает болеть. Он очень сомневается, что занятия искусством помогут ему справиться с этими фантомными болями. Джон поочередно посещает занятия рисованием и песочную терапию, нигде не задерживается надолго, и, в конце концов, его отправляют в скульптурную мастерскую. У него слишком дрожит рука, чтобы он мог заниматься лепкой из глины, поэтому терапевт показывает ему основы работы над камнем. Первые несколько камней Джон просто раскалывает неосторожным движением стамески или слишком сильным ударом молотка по долоту, а затем, неожиданно даже для самого себя, высекает грубоватую, топорную, но вполне узнаваемую фигурку кота. Вскоре Джон проводит в мастерской каждую свободную минуту, постепенно совершенствуя свои навыки. Занятия скульптурой не заполняют пустоты внутри, но помогают на какое-то время забыться за тяжелой работой. Большую часть времени он просто раскалывает, режет, шлифует, зачастую не задумываясь ни о том, что он хочет получить, ни даже о движениях собственных рук. Порой Уотсону кажется, что он не вырезает из породы скульптуру, а лишь помогает вырваться наружу ее скрытой сущности. У некоторых камней оказывается душа птицы, пытающейся взлететь против ветра, у некоторых — душа цветка; Джон никогда не знает, что в результате получится из того или иного куска необработанной породы, и, по большому счету, ему это безразлично. Когда Джон видит в мастерской глыбу белоснежного мрамора, покрытого тонкими прожилками, то не может пройти мимо. Он зачарованно прикасается к ней, ощущая пальцами уверенную пульсацию, и какое-то время просто стоит, заворожено слушая камень. Он еще не знает, что именно получится из этого куска мрамора, но уверен — что-то необыкновенное. Он отдает за глыбу добрую часть собственных сбережений, и в скором времени она уже стоит на полу гостиной 221с, которую миссис Хадсон любезно соглашается временно отдать под его персональную мастерскую. Джон долго ходит вокруг мраморного валуна, не спеша браться за инструменты. Он прикасается к камню и чувствует ту же спокойную пульсацию, что и раньше, в общей мастерской. Джону чудится, что где-то в глубине уверенно и неторопливо бьется сердце. Он опускается на колени и прижимается к камню щекой и ухом, ощущая кожей шероховатое тепло мрамора. Какое-то время он просто сидит так, ощущая, как впервые за последнее время его наполняют спокойствие и уверенность. Потом стаскивает через голову свитер, скидывает рубашку, берет в руки стамеску и делает первый скол, все еще не имея понятия, что получится в результате. Джону кажется, будто кто-то невидимый уверенно направляет его руку, и он просто позволяет этому чувству вести себя.

***

Вскоре из мрамора начинают проступать очертания до боли знакомой фигуры. Когда Джон понимает, что именно появляется из камня, он аккуратно откладывает инструменты в сторону, а потом тяжело опускается на пол, прямо в пыль и каменную крошку. — Я не хочу, — глухо роняет он в тишину. Слова падают к уже намеченным ногам статуи, поднимая белые облачка пыли. — Не хочу, слышишь, ты? Камень равнодушно молчит. Ему все равно. Джон со злостью впечатывает кулак в мрамор, разбивая костяшки об острые края среза, и бездумно смотрит, как безупречная белизна окрашивается красным.

***

Вспоминать оказывается мучительно. Дыра в груди отзывается сосущей болью на каждое движение стамески и молотка, словно Джон режет не по камню, а по собственному сердцу. Его пугает то, как отчетливо он помнит Шерлока. Изгиб шеи, наклон головы, форма ключиц, выпирающих, как обломки затонувших кораблей. Изящные длиннопалые кисти рук, запястья с выступающими косточками. Родинки на внутренней стороне предплечья. Длинные мускулистые ноги с неожиданно широкой ступней — Джон помнит даже то, что вторые пальцы его ног были длиннее больших. Он собирает Шерлока из осколков собственных воспоминаний, которые так долго старался вытравить из своей головы. Бесполезно. С каждым ударом сердца, с каждым движением руки Джона Шерлок возрождается из его памяти, как птица феникс из пепла. Тот Шерлок, который изрешетил выстрелами стену в их гостиной, громко жалуясь на скуку, тот Шерлок, который расхаживал по квартире в одной простыне, тот Шерлок, с которым он то и дело рисковал быть убитым если не очередным преступником, то приступом шерлоковой скуки. Тот Шерлок, которого он так… От мраморной пыли чешутся глаза, и к концу третьего дня работы Джон уже не знает, что он то и дело стирает с лица — пот или злые слезы.

***

Последующие дни Джон работает, прерываясь только на то, чтобы поспать, поесть или принять душ, что, впрочем, все равно практически бесполезно. Белая пыль настолько въелась ему в кожу, что порой Уотсон удивляется, что он сам до сих пор не превратился в статую. Из мрамора появляются острые скулы, прихотливо изогнутые губы, непослушные кудри, обрамляющие лоб. Устремленный в пространство взгляд. Отложив в сторону инструменты, Джон долго смотрит в каменное лицо, чувствуя, как остро и сладко сжимается и без того измученное сердце. Взгляд скептически прищуренных глаз Шерлока даже сейчас отражает бесконечную скуку, которая отзывается вселенской тоской в груди Уотсона. — Ну разумеется, — он горько смеется. — Я должен был знать, что тебе будет скучно. Джон несмело, словно боясь обжечься, прикасается к лицу статуи. Бережно стирая ладонями пыль и мелкую мраморную крошку, он думает, что никогда не касался так Шерлока, пока тот был жив. Камень под ладонями теплый, и если закрыть глаза, то можно представить на месте статуи живого человека. Уотсон трепетно проводит большими пальцами по его скулам, не торопясь развеивать собственные иллюзии. — Иногда мне кажется, что ты и … — слова застревают в горле комом, и Джон на мгновение замолкает, не в силах говорить дальше. Он сможет — он произносил эти слова уже десятки раз. — И с крыши прыгнул только за этим. Чтобы сбежать — от скуки, от Майкрофта, от черт его знает чего еще! Когда он открывает глаза, статуя по-прежнему таращится в пространство. Теперь помимо скуки в ее взгляде Джону мерещится еще и насмешка. — Ублюдок, — зло говорит Уотсон и с силой проводит ладонями по своему лицу, не столько стирая, сколько размазывая грязь. Майкрофт бы оскорбился. Мы оба законнорожденные. Голос Шерлока звучит в его голове так неожиданно, что Джон вздрагивает. Какое-то время он просто стоит, ожидая неизвестно чего, а потом с двойным усердием принимается за незавершенные кудри. — Иногда я тебя ненавижу, — говорит он, сопровождая каждое слово ударом молотка по долоту. Голос в его голове молчит. Они оба знают, что это ложь. *** Миссис Хадсон протестует, но к концу первой недели Джон перетаскивает вниз кушетку. Теперь он вообще не выходит из квартиры 221с, забывая порой даже поесть. Тогда миссис Хадсон приносит ему еду и свежую газету прямо в мастерскую, и Джон в краткие минуты отдыха ест, сидя на полу у ног статуи, и зачитывает вслух криминалистическую колонку. — Вот, послушай это, думаю, тебе понравится: в Гайд-парке найден труп неизвестного мужчины. Причиной смерти послужило огнестрельное ранение в голову, но ни оружия, ни даже пули обнаружено не было. Как, впрочем, и документов погибшего, и вообще каких бы то ни было зацепок. Черт, да это даже мне интересно! Смотри, тут и фотография Лестрейда есть, — он поворачивает газету к статуе с таким расчетом, чтобы было видно лицо инспектора. — Он, кстати, с женой развелся. Ну, да ты уже, наверное, понял это по какой-нибудь складке на воротничке его рубашки. Ты сам сказал, что только что озвучил очевидное. В который раз. Еще что-нибудь интересное? Джон саркастически кривится, игнорируя едкую интонацию. Он давно усвоил, что когда говорит Шерлок, надо слушать не слова, а то, что стоит за ними. — Больше ничего интересного на сегодня, — он доедает сэндвич, роняя на газету крошки, затем комкает ее и забрасывает в угол, где уже скопилось три или четыре ее сестры. Какое-то время Джон молча сидит, обхватив колени и слегка раскачиваясь из стороны в сторону. — Я скучаю по всему этому. По расследованиям, по нам с тобой, — говорит он наконец, выплескивая то, что разъедало его все это время. — Меня больше не зовут на места преступлений — да и кому я там нужен? Я сам бы отказался, не смог бы прийти туда без тебя. Из нас двоих именно ты был гениальным детективом, а я… я уже даже не блогер. Я говорил тебе, что удалил блог? Я говорил тебе, что ты идиот? — Да, — Джон впервые за долгое, невозможно долгое время искренне смеется. — Возможно. Возможно, ты и прав. Он упруго поднимается на ноги, уже привычным жестом проводит по скуле Шерлока. — Я столько всего не успел тебе сказать. *** Теперь Джон говорит с Шерлоком почти непрерывно, и с каждым высказанным вслух словом дыра в его груди становится все меньше. Иногда ему чудится, что тот отвечает, и тогда он заново вспоминает, что такое искренний смех. — Знаешь, чего я никогда в тебе не понимал? — спрашивает он, шлифуя грубой теркой худую спину статуи. — Как в одном человеке может совмещаться такая прорва энергии и такая склонность к депрессии? Некоторые организмы устроены сложнее одноклеточных, Джон. Помни об этом. — Я должен был догадаться, что ты это скажешь. Джон зачитывает ему заметки из газеты, строит предположения касательно того или иного дела, рассказывает о миссис Хадсон, о Молли, о Лестрейде. О погоде за окном. О том, как ужасно чешется от мраморной крошки кожа. Он все чаще забывает, что перед ним не живой человек, а каменная статуя. Порой, когда Джон отворачивается, ему кажется, что краем глаза он видит, как Шерлок насмешливо кривится или закатывает глаза, или улыбается. Он никогда не оборачивается, потому как знает, что тогда призрачная улыбка неминуемо развеется — ведь это же Шерлок. Миссис Хадсон смотрит с жалостью, но Джон игнорирует эти взгляды, незаметно прикасаясь к статуе, чтобы вновь ощутить пульсацию камня под ладонью. Так ли важно, что перед ним не человек из плоти и крови, если он больше не чувствует себя одиноким, если он вновь чувствует себя... живым?.. *** Ближе к концу работы Джону снится, что кто-то очень знакомый невесомо гладит его по щеке. Он всем существом тянется навстречу этому прикосновению, но когда открывает глаза — рядом никого нет. Ощущая себя обманутым, Джон смотрит на практически завершенную статую до тех пор, пока ему не начинает казаться, что складки простыни, в которую закутан сидящий Шерлок, лежат немного не так, как раньше. — Я схожу с ума, — бормочет Джон и отворачивается, закрывая глаза. Шерлок в его голове смеется, и, когда на следующий день Уотсон смотрит на завершенную статую, стоя посреди мастерской с губкой в руке, ему кажется, что в комнате витают отзвуки этого смеха. — Ну, вот и все… — растерянно говорит он, отступая на шаг в сторону. В груди больно и остро, и Джон сам не знает, чего ждет. Может быть, чуда? Голос в голове молчит. Шерлок равнодушно смотрит в пустоту белыми мраморными глазами, и взгляд Джону застилает ярость пополам с отчаянием. Первый порыв — уничтожить статую, и он даже хватается за тяжелый молоток каменщика, но потом понимает, что не сможет этого сделать. Не смог уберечь человека — убережет хотя бы его каменное изваяние. Его убережет. Джон прижимает ладонь к груди статуи и впервые за все время не чувствует ни тепла, ни таинственной пульсации, ничего, кроме холодного мертвого мрамора. Тогда он прижимается к нему всем телом, будто это может помочь оживить камень, беспомощно утыкается губами в капризно изогнутые губы — и в этом жесте вся его тоска, вся яростная сила текущей по венам, разрушающей его изнутри, невысказанной, неизрасходованной, ненужной уже любви. Каждое их совместное дело, каждый вечер у камина, каждое сорвавшееся у него с языка восхитительно и великолепно, каждый взгляд, каждое слово — в этом жесте, и в голове Джона пойманной птицей бьется одна-единственная мысль, самая искренняя молитва в его жизни: Пожалуйста. ...зажмурившись, не смея верить собственным ощущениям, Джон чувствует, как под его ладонью раздается первый, неуверенный толчок.