Строение стекол

Воздух дрожит, вибрирует, плавится, оседает на коже соленой влагой, забивает гортань. Удушливый август, белесое солнце в зените, песок в раскаленном ветре – реальность рано или поздно превратится в стекло, застынет и сомкнется прозрачными стенами вокруг Лаймы, законсервирует всех жителей в себе, как формалиновых уродцев в колбу для кунсткамеры. Курт идет по парковой аллее, каждый шаг дается тяжело, ноги будто увязают в жидком гудроне, но на светло-серых дорожках лишь пыль и сухие выжженные листья. Капли пота над верхней губой как концентрированная соль, когда он безотчетно слизывает их языком. Солнце вытравляет окружающее пространство до монохрома, будто кто-то сверху пролил отбеливатель, который разъедает стандартный цветовой спектр. В конце аллеи, на подъездной дорожке, припаркован черный Чероки. Хаммел даже ускоряет шаг, потому что наглухо закупоренные окна манят перспективой кондиционера. Струйка пота неприятно считывает каждый позвонок. – Опаздываете, леди, – вместо приветствия говорит Карофски, прежде чем жестко вцепиться рукой в затылок Курта и дернуть на себя, вовлекая в злой и голодный поцелуй. Кондиционер в машине неисправен или, может быть, это просто сам Дэйв под стать сумасшедшему августу. Карофски выжигает Курта, клеймит невыносимо горячими губами. И невозможно дышать этой лавой, поэтому Курт даже не пытается отстраниться, принимая, подаваясь вперед, старается вжаться сильнее. Вплавиться. Они перебираются на заднее сиденье, судорожно сталкиваясь лбами, носами, зубами; путаются в руках и ногах, запутываются друг в друге, как в паутине, и уже не понять, где начинается один и заканчивается другой. Курт зажат между кожаной обивкой, которая отвратительно липнет к животу под задравшейся футболкой, и тяжестью тела Дэйва. Ему неудобно в тесном салоне машины, и пот заливает глаза, и не повернуться, не вдохнуть, но все это не имеет никакого значения. Одуряющий жар в паху быстро распространяется по всему телу, опаляет лицо румянцем и, кажется, даже начинают слезиться глаза, когда Дэйв прикусывает тонкую кожу на шее, попутно пытаясь стянуть с Хаммела узкие скини. Они так плотно прижимаются друг к другу, будто действительно собрались срастись в единое существо, но Курт совсем не против, он сейчас хочет этого, как никогда еще не хотел. – Давай, Курт, помоги мне... – хрипло шепчет Дэйв куда-то в затылок Курта, от чего Хаммел стонет на высокой ноте, ерзает, пытается чуть приподняться, чтобы Карофски смог разделаться с его штанами. Он прогибается, выгибается, подставляется, требует большего, но Дэйв не спешит, только перемежает нежные поцелуи между лопаток с яростными укусами в шею. Горячие пальцы изучают тело Курта, будто на нем начертан смысл бытия азбукой Брайля, и Хаммел плывет, планеты в его голове сходят с орбит, и сознание готово вылететь в открытый космос. Он уже почти готов умолять, скулить в голос, лишь бы прекратилась эта мука плавящей нежностью, кровь кипит, прожигает вены, хочется большего, хочется – ближе, глубже. Хочется, чтобы Дэйв наконец-то распял его посреди этого августовского ада, пока они все не превратились в стекло. Они не привыкли разговаривать во время секса – это одно из многих неписанных правил, которыми они сковывают друг друга, поэтому Курт не может попросить, ему остается только стонать и предоставлять собственному телу говорить за него. Когда скользкие от смазки пальцы наконец-то начинают осторожно входить в него, Курт шипит рассерженной кошкой и сам насаживается резким рывком до конца. Это жажда, потребность, необходимость и снова жажда. Ему мало, так отчаянно мало, он нарушает правила, ругается, стонет, просит, требует, кидает сердитые взгляды из под мокрых ресниц, повернув шею под почти невозможным углом. Карофски сдавленно чертыхается куда-то в макушку Курта и засаживает одним немилосердно резким движением. Курт давится вдохом и выгибается навстречу, царапает судорожно сжатыми пальцами обивку сиденья, съезжает с катушек, теряется и забывается. Нет ни Лаймы, ни августа, ни этой машины, ничего нет, кроме жара и причудливой смеси боли и наслаждения. Ничего нет, кроме Дэйва и его хриплого голоса, шепчущего на ухо: – Мой, только мой... никому тебя... никогда... звезда моя, что же ты... И что-то еще почти на грани слышимости, почти невнятно, почти невозможно, но так остро и нежно, и, милостивый боже, как же все это вынести, ну как же... Оргазм накрывает совершенно неожиданно, сметает, сминает, погребает под собой. Еще секунду назад Курт прислушивался к словам Дэйва, к своим ощущениям, плыл на тяжелых темных волнах возбуждения, которые набирали силу, а в следующий миг он уже где-то в ослепительной белизне собственного сознания, оглушенный и пустой. Короткий, легкий поцелуй в плечо – вот и все, что он может сейчас воспринять. Когда они наконец перебираются на передние сидения, на лобовое стекло падает пара крупных капель дождя, а резкий порыв ветра поднимает столб пыли и сухих листьев. – ... тебя, принцесса, – говорит Карофски, судорожно вцепившись в руль, но начало реплики заглушает первый раскат грома. Курт откидывает голову на спинку и блаженно улыбается: – Конечно, Дэвид. По-другому и быть не может. Дэйв хмыкает и открывает окна. Небо над Лаймой прорывает, дождь льет сплошной стеной, смывая пыль, жару и август. Неистовые порывы ветра ерошат челку Курта, забираются под футболку, проходятся прохладными языками по следам, оставленным горячими губами Дэйва. Это как освобождение и очищение, пролог к чему-то новому. Поэтому через пару минут Курт снова нарушает тишину: – Дэвид, я... Я тоже тебя... Но Карофски прерывает: – Знаю, звезда моя. Знаю. Курт закрывает глаза и подставляет лицо прохладным каплям дождя.