Почему ты не можешь быть мной?

Семь лет до начала пятого Мора

      … Надвигался вечер, и над порыжевшим горизонтом пролегла темная полоса грозовой тучи, неподвижная, точно насытившийся питон. Узкие улочки опустели, и с полей к деревне потянулись крестьяне. По пути шумная толпа постепенно росла, пополняясь местными охотниками, ремесленниками и их учениками. Все они, воодушевленные долгожданным окончанием рабочего дня и возможностью вволю подрать глотку, стекались в одно место – в единственный на ближайшие три деревни постоялый двор.       Блаин, хозяин заведения, сам стоял за стойкой, памятуя предпочтения каждого завсегдатая, а его жена, тощая, болезненного вида женщина, суетилась на кухне. Гостей в этот вечер, как, впрочем, и в любой другой, было много и с каждым скрипом входной двери становилось все больше. Местные Блаина любили, и это нередко спасало ему жизнь, когда сюда заглядывали особенно скупые и грубые пришлые: благодарные соседи всегда отважно вступались за своего брата.       И как в любой вечер, вместе с местными сюда стекались измотанные путники с долгой дороги, купцы и гонцы. А среди них – худощавый эльф с собранными в хвост засаленными волосами, нелюдимый и подозрительно нервный, дерганый. Он то и дело украдкой оглядывался, прищуриваясь и будто чего-то опасаясь, и Блаин, привыкший, что нередко у него находили убежище подозрительные типы, никак иначе связанные с преступным миром, старался лишний раз не беспокоить таких посетителей. Тактика обычно бывала удачной, но сейчас что-то было... словно не так. Это чувствовалось по странной вибрации воздуха, по медленно наползающей из-за горизонта грозовой волне. По тихому, неуловимому предостережению, притаившемуся за громким шумом где-то в темному углу, так, что не разглядеть, если не приглядываться повнимательней.       Но Блаин был внимательным. Эльф, слившись с толпой, проскользнул в помещение, точно змея среди листвы. Одно Блаин чувствовал интуитивно – эльф вошел не один. С ним неуловимой тенью прошмыгнуло то самое предостережение, притаившееся в темном углу…       И Блаин осторожно глянул в тот угол. У самого края стойки, куда отбрасывал массивную тень деревянный столб, неподвижно сидел мужчина в плаще. Укрывшись капюшоном почти до носа, он лишь изредка опрокидывал кружку, слегка приподнимая голову и тем самым обнажая редкую щетину цвета зрелой пшеницы на сильном подбородке и плотные губы, растянутые в какой-то странной, неуместной усмешке. Весь его вид слишком уж громко и предельно ясно говорил о его принадлежности к «богопротивному» образу жизни, однако таиться он нужным не счел.       Это сбивало с толку. Приблуда в плаще вел себя непринужденно, расслабленно потягивая из кружки эль, однако сидел один, в тени, в отдалении от остальных посетителей, и возможно, так же, как и эльф, кого-то ждал. Или выжидал удобный момент.       Вот только для чего? Уж больно явным было это совпадение.       Блаин снова краем глаза глянул на незнакомца. Из-под капюшона под бросившей немного рассеянного света лампой выглянули испещрённые щетиной запавшие щеки на вытянутой, широкой челюсти. Из мрака тени его усмешка показалась Блаину хищным оскалом. Предвестником беды.       Блаин занервничал: этот приблуда здесь точно не с долгой дороги. Это походило на угрозу, на заговор. Да, его движения казались естественными, но Блаин, построивший здесь постоялый двор больше двадцати лет назад, видывал всякое и потому был уверен: уж слишком у этого незнакомца был спокойный вид. Слишком.       Привычный гомон прервал внезапный раскат грома, и собаки на заднем дворе залились истошным лаем. Гомон на мгновение затих, затем разразился пуще прежнего, с задором, с энтузиазмом. Но мысль о том, что за этим весельем притаилось что-то темное, дурное, несущее вред, не отпускала. Тревога усилилась.       Псы постепенно затихли, лишь изредка продирая ночной мрак одиноким жалобным лаем, внушая Блаину сомнения, взращивая неуверенность. Животные чуют беду.       Блаин снова взглянул на незнакомца в плаще. Серебряные манжеты под плащом сверкнули, будто подтверждая его опасения.       Словно услышав мысли Блаина, пришлый, все это время сидевший с опущенной головой, внезапно поднял на него взгляд. Янтарные глаза по-кошачьи сверкнули в свете лампы. Блаин резко отвернулся и принялся с преувеличенным усердием тереть кружку полотняным фартуком, пытаясь придать своему лицу насколько возможно равнодушное выражение. Мысленно он проклинал себя за проявленную столь некстати неосторожность.       «Что-то грядет, - Блаин почувствовал, как его продирает вцепившийся в позвоночник холод. Затем оглядел среди собравшихся знакомые лица и попытался отмахнуться от пугающих мыслей. – Нет, ничего не произойдет. Пока здесь свои, этот треклятый приблудень ничего не сделает…»       Это напоминание немного успокоило Блаина, но взглянуть еще раз на незнакомца он не решился. Боковым зрением заметив, что тот даже не смотрит в его сторону, даже приободрился. Но ненадолго.       Со вторым раскатом грома, продолжительным и гневным, снаружи зашелестел дождь, столь сильный, что заглушил истошный лай собак.       - Вот дерьмо! – гневно проревел бородатый гном, тот, что представился купцом. – Такой ливень размоет дороги, помяни меня мором! Что нам, пешком тащиться?! Мы все повстрянем в дерьме по самые ступицы!..       Его собеседник, Гарри, местный завсегдатай и раздолбай, но на редкость харизматичный сукин сын, быстро успокоил собеседника, и возмущенная брань гнома опустилась до тихого ворчания.       А дождь набирал обороты. Черные тучи встали прямо над ними, и мощь стихии достигла пика, обрушив все свои силы на крышу постоялого двора. Люди были вынуждены говорить громче и наклоняться через стол, дабы услышать друг друга сквозь шум ливня. Но весь этот гомон заглушали слова гнома, не выходившие у Блаина из головы. Как будто какая-то затаенная угроза прозвучала в них и теперь приглушенным, неясным отзвуком забилась в подсознании.       «Ведь действительно… - раздалось в его голове откуда-то из глубины черной, как смоль, ночи, и холод сковал его руки. – Мало ли что может произойти ночью на скользкой дороге?..»       И внимание Блаина привлек подозрительный эльф, который внезапно принялся копошиться, точно мышь в своей норе, в кармашках на груди, спешно выискивая что-то. Блаин, машинально водя фартуком по очередной кружке, краем глаза наблюдал за тем, как эльф, вытащив какой-то небольшой бутылек, вылил содержимое в свою кружку, к которой он, как приметил Блаин, до этого даже не притрагивался. Заметил, как дрожала рука эльфа, заметил, как он забеспокоился, заторопился. Как начал судорожно глотать содержимое, давясь и морщась, но не останавливался, даже чтобы вдохнуть.       Затем, не дав себе времени оклематься, плавно развернулся в подъеме и стремительно проскользнул к выходу, ловко лавируя между столами. Дверь за ним закрылась бесшумно, так, что никто не заметил.       С очередным оглушительным раскатом грома затененное помещение озарила яркая вспышка молнии и, померкнув, бесследно скрыла тайну в черной ночи. А вместе с этой вспышкой пронзило внезапное озарение, от чего предостерегали неуловимые знаки, предрекавшие беду в эту беспокойную ночь. По спине пробежали мурашки. Чутье Блаина почти никогда не подводило. И краем глаза он уловил движение слева.       Никто не заметил. Почти никто.       На мгновение на истомленную тревогами душу снизошло вымоленное облегчение. И затем, спустя два преследующих друг друга раската грома, сожаление. Сожаление, каким оно бывает, когда сообщают, что кто-то, кого ты не знаешь, обречен, и тебе жаль, жаль поверхностно, лицемерно, не до жертвенных порывов, не до самозабвенного устремления, и ты продолжаешь невозмутимо проживать отмеренный тебе срок, уже наутро забыв о том, что кто-то, но не ты, эту ночь, возможно, не пережил…       Следом за эльфом прочь из трактира решительно отправился незнакомец. Блаин тяжело сглотнул, глядя, как очертания плаща исчезают во тьме, и дверь затворяется, отрезая их от безопасного света трактира. Теперь он осознал, что значили эти знаки. И отчего-то не сомневался, что незнакомец догонит этого эльфа…       … Переулки накрыла кромешная тьма, выжигаемая лишь тусклым светом свечей из редких окон. Ливень разогнал всех местных по домам, и на замерших улицах не осталось никого, кроме лишь одной мятущейся души – неясного силуэта, чье дыхание смрадило страхом. Неуклюже скользя по грязи, эльф стремительно шагал вперед, так быстро, будто неведомая сила тянула его к себе. Беспокойный дождь хлестал нещадно, но заглушал громкое хлюпанье ботинок по лужам. Стараясь избегать полос блеклого света, эльф несколько раз свернул наугад среди построенных вплотную домов и почувствовал, как страх поднимается к горлу, как стягивает до боли грудь от осознания, что он мог заблудиться. Он не знал точно, куда идти, да и уже не чувствовал, что это важно – лишь бы оторваться. Лишь бы успеть к окончанию наложения заклятия.       Ему казалось, что крыши домов стягиваются над ним живой мглой, что по пятам за ним неотступно следуют колышущиеся тени, дышат ему в затылок: он почти ощущал на коже их ледяное дыхание. Капли дождя, бившие его сзади, липкими холодными пальцами заползали под плащ, медленно прощупывали плечи и замыкались в кольцо вокруг шеи, сдавливая ее, словно петля. Через эти одинаковые, как в кошмарном сне, дома без окон, через ливень, из мрака бесконечных закоулков опасность следила за ним: эльф нигде не мог спрятаться от нее, она неотрывно наблюдала за ним своим немигающим взглядом. Эльф едва сдержался, чтобы не взвыть беззвучным воем, продолжая в панике бросаться во все повороты подряд, в темноте едва различая дорогу. Сердце билось как у кролика, удиравшего от хищника. Ему хотелось закричать, закричать от страха, будто истошный визг помог бы бежать быстрее, но он знал, что не сможет. Главное – не останавливаться.       Но, наконец, вынырнув из лабиринта переулков, эльф очутился на главной дороге, тянувшейся вдоль лесистого оврага к тракту. И остановился на мгновение, чтоб отдышаться. Страх стремительно отступил перед нарастающим ликованием. Он выбрался. Он успеет! Все пройдет по плану.       … И он не заметил, как по неосторожности его тень всколыхнула дорожку света, протянувшуюся по тропинке от ближайшего окна.       Здравствуй, мой любимый друг. Мой заклятый враг. Все еще не теряешь надежды обмануть меня. Даже такому упрямству требуется холодный рассудок. Неужто ты в этом теле его утратила?       Резкий удар, и непослушные ноги заскользили по грязи к склону. Эльф почувствовал, что кричит, но не слышал ничего, кроме оглушительного шума дождя. Черная тень взмахнула плащом, пикируя на эльфа, точно хищная птица. Схватив за шиворот, она резко дернула эльфа на себя и повалила вдоль тропы, стиснув запястья. От боли эльф беззвучно застонал.       Ловким движением тень перехватила обе руки эльфа, сжав их одной ладонью над его головой. Второй принялась рыться внизу, и эльф почувствовал, как эти пальцы, умевшие вскрыть любой, даже самый искусный замок, обыскивают его. Боль притупилась, и он даже не сразу осознал, что не дышит: если тень найдет то, за чем так упорно гналась… Но как это бывает, когда рискуешь потерять все, сознание начинает хвататься за каждый, даже крошечный шанс выжить, ищет возможности там, где иной увидел бы поражение. Главное - выбраться живым. Дожить до окончания заклинания. Подсказка, которую ищет тень, запечатлена в памяти. А память перейдет в новое тело. Все получится.       - Ты же тевинтерка, - усмехнулась тень, и от яда, пронзившего этот мягкий голос насквозь, внутри все похолодело. – Как ты умудрилась так облажаться при переселении из одного тела в другое, повредив голосовые связки? Смогла бы позвать на помощь, а так… К счастью для тебя, я пришел не мстить. У меня попросту нет на тебя времени. Ты здорово оттянула меня назад, но сейчас я намерен нагнать свое.       Эльф всматривался в скрытое под капюшоном лицо, но в глазах не было ужаса. Он прекрасно знал это лицо. Каждую черту, каждым шрам на теле.       Жертвенный агнец, которого я привела на заклание, стал моей верной погибелью. Спутником моей смерти. Моей кармой.       Они прокляты друг другом. Это начинает напоминать петлю времени, кошмарный сон, когда ты бежишь по кругу, не в силах его разомкнуть, и вынужден переживать одни и те же события снова и снова.       Эльф продолжал неотрывно смотреть на своего палача с немым укором. Как будто винил в неоправданной жестокости, будучи уверенным в собственном плане. Он успеет. Надо только снова немного потерпеть. Будет больно. Потом легко.       - Опрометчиво, - присвистнула тень, словно прочитав его мысли. Эльф хмурится, недоуменно моргая, требуя ответа. – Не можешь смириться, что проиграла? Я трижды раскрыл твои планы. Тебе мало?       Трижды? Два тела. Два сосуда. Два переселения... По мере того, как взгляд эльфа озаряет сокрушающее осознание услышанного, губы тени трогает усмешка.       Нет.       Где-то за гранью сознания промелькнула запоздалая мысль, что эльф предполагал, что все может закончиться именно так… Он уже пытался. Три раза. И все три раза, тщательно готовясь, планируя, используя все доступные возможности, все силы, все равно недооценивал своего врага… Но слепо надеялся, не позволял себе сдаться, продолжая попытки, используя могущественную магию крови, чтобы сбить со следа, запутать следы, затеряться в пространстве, добравшись до надежных границ Тевинтера... вместе с тем, что так давно искал.       - Да, - издевка в этом мягком голосе словно впрыснула в эльфа яд. - Ты даже не знала, что твое следующее вместилище уже не примет тебя. Я добрался до твоего нового тела раньше тебя… Так много жертв, и все напрасно. Ты что, до сих пор не поняла, что все, кто пытается найти ее, кончают одинаково плохо?       Выжить и довести начатое до желанного конца. Найти ее. В чужих глазах появляется знакомая боль. Эльфу уже не стыдно ее признать.       В последний раз поднимает взгляд, умоляющий, откровенный. Взгляд человека, готового на все. Эльф не может говорить, но глаза его просят пощады, понимания, хотя бы жалости. Неужели пытается надавить на чувство вины? На горечь возможной, в этот раз безвозвратной утраты? В надежде, что внутри что-то еще осталось? Во имя, быть может, общей цели – отыскать нечто одинаково ценное для них обоих? Настаивает на самоотверженности, на бескорыстии, обещает быть полезным, обещает самоотдачи, честности - всего, что только может пообещать человек, загнанный в угол. Человек в состоянии отчаянья и безысходности. Человек перед лицом неминуемой смерти.       Тень вглядывается в эти глаза и отчего-то перестает усмехаться. Эльф знает. Но все еще не верит. Еще есть шанс.       Может, удача улыбнется еще один раз. Хотя бы раз. Последний. И она вернется в Тевинтер. Домой. Затаится, уйдет в тень. Выйдет из игры. Быть может, жизнь помилует ее в обмен на добровольное отступление?       Рука медленно тянется вниз. Где-то во тьме сквозь шум дождя об оковку ножен отчетливо звякнул кинжал. Глаза наполнились горечью.       - Знаешь, мне уже надоело убивать тебя, Верена.       Эльф вздрогнул, услышав свое настоящее имя, и сморщился от боли - той, что причинило ему это имя, спустя столько времени вновь произнесенное мягким, как колыбельная, голосом. Но теперь – с ядом, с презрением, с холодом. Тень, откидывая капюшон, позволяет себе в последний раз вглядеться в чужое лицо давно знакомого человека, взгляд которого невозможно забыть... Но Давет рискнет вычеркнуть его из памяти. Есть только цель. Ее ничто не должно заслонять. Рука не дрогнет.       Еле слышно, словно устало, Давет произнес:       - Тогда пусть этот раз станет последним. Для нас обоих.       Злость и затаенная обида сдают позиции, и из глубин ослепленного эмоциями разума тянется хладнокровие, чтобы не дать сломить его. Давет больше не ненавидит ее. Былой трепет и восхищение стремительно опустошаются, обращаясь в безразличие, в полузабытое прошлое, бессмысленное, бесплодное. Сердце Давета глухо к мольбам, не реагирует на обещания, не знает жалости. Ее имени в нем больше нет. Теперь она – лишь очередное безликое препятствие на пути к долгожданной цели.       В лице Давета, не задев ни единой мышцы, не тронув ни единой морщинки, промелькнула тень сожаления. Будто где-то в глубине души он тоже тайно жалел, что на этот раз все закончится уже навсегда...       Есть только цель. И ничто не должно ее заслонять.       Эльф начинает слабо дергаться, пытается сопротивляться, вырваться - последний отчаянный рывок выбившегося из сил зверя, застрявшего в силках. Запустив тонкие проворные пальцы в светлые волосы, Давет кладет голову эльфа к себе на колено, бережно, почти нежно, почти так, как прежде, и эльф резко отворачивается и что есть силы сжимает веки, силясь не заплакать навзрыд. Сейчас эта нежность – фальшь. В ней нет былого трепета и восторга, она пуста и холодна. Руки движутся, пусть медленно и будто тяжело, но все же неотступно. И сожаление до боли сжимает сердце. Нечего тешить себя больше пустыми надеждами. Все было зря.       Эльф вдруг ясно осознает, что это конец. За тьмой не последует свет, за болью – ясность и облегчение. Все закончится и больше не начнется заново. Он больше не воскреснет в чужом теле. Не успеет передать то, ради чего не раз погибал, остальным. Украденный рисунок - то, за чем пришел Давет, то, что не должно было попасть обратно в его руки - остался в этом теле. Все было зря.       Давет ласково касается чужого лица, задерживается так на мгновение, затем осторожно наклоняет голову эльфа назад. Но не взглянет на него напоследок, не встретится с ним взглядом еще раз.       А недрогнувшей рукой прервет его жизнь, и вместе с ней – массивную цепь связанных друг с другом тайных заговоров и планов, составленных по украденной у него карте для поисков той, кого он любой ценой должен отыскать первым.       И в этой тишине Давет, наконец, почувствовал себя свободным. На измотанную душу снисходит долгожданный покой. Препятствие преодолено.       Найдя то, за чем столько следовал по пятам, Давет некоторое время приглядывается к пергаменту, словно не верит, что, наконец, вернул его. Ему потребовалось на это почти четыре месяца: Верена неплохо изучила его слабости, однако, в конце концов, все равно недооценила. Эту ошибку совершал каждый, кто вставал у Давета на пути.       Потрепанный временем, давно пожелтевший тонкий лист выглядел так, что его не взяли бы даже в сарае, но Давет смотрит на него, как на невероятное сокровище. Сокровище, в чужих руках обращенное в опасное оружие и угрозу для самого дорогого, что у Давета пока еще оставалось. Эти узоры он сможет точь-в-точь повторить даже с закрытыми глазами. Иногда ему казалось, что этот рисунок вытатуирован не только у него на руке - на случай, если пергамент однажды пропадет - но и на сердце.       Из ближайшего дома послышался смех, и Давет, спохватившись, без колебаний столкнул тело по склону в овраг – на съедение волкам. Хоть какую-то пользу принесет тело этого бедолаги-эльфа, всю жизнь прожившего под гнетом тевинтерского рабства.       Подойдя ближе к окошку, в котором горела свеча, Давет сел на мокрую траву и расправил плащ над рисунком, чтобы прикрыть его от дождя. Его разум за годы скитаний, проложивших свой путь на бесконечном поле битвы за выживание, научился быстро адаптироваться к стремительно сменяющим друг друга обстоятельствам: потратив на притупленное ликование меньше, чем полминуты, он больше не думал о произошедшем.       Сосредоточенно нахмурившись, он долго сидел на коленях, не замечая ни редких жителей деревни, бегом возвращавшихся из трактира домой, ни постепенно стихшего дождя: новые наброски поверх старого рисунка полностью поглотили его внимание. Эти пометки были нечетко прорисованы, будто в спешке, но и Давет, и каждый его поверженный или пока еще живой враг знали: он не владел магией, и ему были недоступны игры со стихией и управление разумом, но еще ни разу никто не сумел раскрыть те тайны и прочитать те следы, которые играючи давались его гибкому и острому, как бритва, уму.       Наконец он усмехнулся и выпрямился, бережно свернув карту - детский рисунок на память, ставший ключом к разгадке тайн столь древних, что ни один Мор не сможет сравниться с ними.       - Значит, расшифровала все-таки, - произнес Давет не без восхищения. Надо отдать Верене должное – отняв у него столько времени, немного она все же ему компенсировала. – Эльфийский знак, если дойти до тракта, затем срезать направо через лес… где-то полдня пути. До этой деревни. Да, а там можно на время затаиться.       Озадаченно моргнув, он засучил рукав, обнажив мускулистую руку, а на ней – татуировку, точную копию рисунка. Еще раз внимательно осмотрел свой путь - на всякий случай, дабы убедиться, что не ошибается. И поднял полный решимости взгляд вперед. Из-за предательства Верены и ее упорства он потерял слишком много времени. Нужно как можно скорей его нагнать.       На время вынужденно сойдя с избранного пути, он вернулся и вгляделся туда, куда его вновь поведет замелькавшая меж расступившихся грозовых туч дорога. Из-за горизонта показалась цель, и, исполненный ничем не омраченной решимостью, Давет улыбнулся ей в ответ.       - Значит, Лотеринг, - объявил он сам себе. – Скоро я буду там.       ... Судьба вновь бросила под ноги быстрые тропы. Мои пути вновь освещены. Мои возможности вновь открыты передо мной. Пора в путь.       В Лотеринг.